Друг?

Лучник ненавидел Шпиль Обмана. Это место было слишком душным, сильно отличаясь от свободы его рощи. Он хотел чувствовать ветер в волосах и мягкую траву под босыми ногами. Вместо этого на голову давила клаустрофобия разрушенной библиотеки. И единственный свет в этом месте состоял из россыпи голубых ламп и свечей. Он просто хотел снова увидеть солнце… Было трудно определить сколько времени он провел здесь. В цитадели было достаточно часов, но все они жили своей собственной жизнью, показывая стрелками на циферблатах абсолютно разные числа. Внутренние часы лучника тоже сбились без возможности определять время по цвету неба, но, если мыслить абсолютно логически — он не мог пробыть здесь долго. Он ничего не ел с момента прибытия, и все еще не умер с голода. …Или ел и не может вспомнить? Шпилю нравилось морочить ему голову: бегающие тени на кромке зрения, изредка мигающие глаза в пыльных закоулках; петляющие и ведущие в никуда лестницы. Лучник готов был поклясться, что он слышал скрипучее звериное рычание в темных коридорах. Если это место хотело его сломать, то ему нужно будет приложить больше усилий. Он был хранителем рощи, патока его побери! Он не был чьим-то подарком, а уже тем более игрушкой. Вот только что он мог, обвитый голубыми нитями как кандалами? Сидеть, сгорбившись, у стены? Бродить по едва освещенным коридорам утробы зверя? — Рано радуешься, мерзавец, — лучник оглянулся через плечо, встречаясь взглядом с созвездием голубых глаз во тьме. Прищуренные, ехидные, они явно смеялись над его попытками найти выход из цитадели. Нити на руках и ногах в любой момент могут натянутся и потащить его по полу обратно вглубь звериного брюха. Танцевать как марионетка в извращенном спектакле. А кто сказал, что ты уже этого не делаешь? Рука машинально потянулась за спину, где вместо верного колчана ощутила пустоту. Верно. Только глупец не отобрал бы у своего пленника оружие. Зверь был безумцем, но не глупцом. Я ведь не могу позволить тебе ранить мою Ведьмочку этой досадной штукой, да? Хруст древесины его лука подобен предсмертному вскрику. Шут удовлетворенно смотрит на две половинки разломанного древка в своих руках. Тетива безжизненной струной падает к его ногам и распадается на зеленые искры. Обломки, брошенные, летят вниз по лестнице, пока не растворяются в темноте. Лучник положил ладони на тяжелые парные двери и с силой толкнул вперед — скрип в этой тишине звучал еще громче. Внизу на полу был потолок — тусклые, некогда золотые канделябры походили на клумбы завядших цветов. Он задрал голову наверх. Шахматная мраморная плитка пола была наверху вместе с покосившимися от времени книжными шкафами. Длинные столы, предназначенные для посетителей Обители Знаний, были заставлены тусклыми безделушками, вероятнее всего, тоже украденными и забытыми. Бам! Тяжелый толстый том упал с пола на потолок. Затем последовало тихое ойканье, на которое лучник повернул голову. В это раз на ведьме было другое платье — черное в синюю клетку. Голубые оборки на подоле и голубая шаль с узором черных звезд на плечах. Как и всегда под стать Зверю. Ее одежда всегда играла палитрой красок шута: пышные бальные платья с балетками, юбочки с кружевными росчерками, маскарадные костюмы с крошечными диадемами в волосах цвета молочной карамели. Лучник ни разу не видел ее в одном и том же наряде дважды. Зверь наряжал свое дитя как куколку, любовно вышивая иголкой стежки на швах. Его руки заплетали тяжелые короткие кудри в косички, усыпая их шпильками с крошечными перламутровыми жемчужинами на вершине. Будто это была его любимая марионетка на спектакле. Лучник никогда не видел, чтобы ведьма возражала, но что-то во всем это постановочном театральном фарсе было болезненно не так. Это не было чадо, которое старалось подобать своему родителю. Это было-- — …Привет, — каблуки от сапожек снова издали свое «тук-тук-тук», когда она приблизилась. Она остановилась на расстоянии вытянутой руки от порога, ее перевернутая голова на уровне глаз лучника. Двойная гравитация этого места, которая держала ее на мраморе пола вверх ногами, явно заботила ее меньше, чем охапка книг поменьше, прижатая к груди. Они выскальзывали из мягких рук, так и норовясь полететь вниз. Или, с перспективы ведьмы, наверх. Еще один бам, теперь потише. К ногам лучника упал новый том. Стукнулся корешком по потолку его пола и раскрылся, демонстрируя абсолютно белые страницы. Пустая, бесполезная книга. — Ой, ты не мог бы мне подать мне это? — ведьма протянула руку вниз, но даже на цыпочках ей было не дотянуться до противоположной поверхности. Лучник выдержал паузу, в поисках нужных слов. Затем наклонился, подбирая бесполезную книгу, и вложил корешок обратно в чужую ладонь: — …Здравствуй. Ее «спасибо» было до того обыденным, что он подавил в себе желание ответить «пожалуйста». — …Где…? — лучник немного запоздало огляделся по сторонам. Ему даже не надо было заканчивать вопрос. Где было дитя, там чаще всего был и «отец». — Ушел, — ведьма просто пожала плечами, — временами он исчезает и потом приносит мне… подарки. В последний раз он принес тебя. Кажется, Зверь наигрался с ним до поры до времени. Лучника передернуло, когда он вспомнил с каким жадным восторгом шут чуть ли не любовался загнанным неповиновением в зеленых глазах. Куда это ты, Петрушка? Искать свою игрушку? Его босым ногам холодно наступать на ледяной камень лестницы. Боюсь, ты уже не сможешь ее починить, ха-ха. Он стоит на коленях и шарит руками в темноте. Пальцы чувствуют скользящие между ними тени, пока не упираются во что-то мягкое и маленькое. От этого у него на спине оставалось липкое и мерзкое ощущение. — …А почему ты не с ним? — Он не хочет, чтобы я уходила отсюда, — ведьма снова пожала плечами, пространно глядя в никуда, — а без него я не думаю, что выход найдется. Это место как лабиринт. В этом, однако, она была права. Только не упомянула, что это был лабиринт без выхода. Лучник бросил на ее лицо короткий взгляд. С такого ракурса оно не казалось таким уж и безжизненным. Круглая форма, немного по-детски пухлые щеки, за которые Зверь любил ее трепать. И все те же тусклые глаза мертвой лани. Только теперь они поднимали в груди волну не ужаса, а печали. Словно он горевал по этой невинно убитой лани, положив руку ей на голову как последнее утешение. — …Зачем тебе это? — лучник указал на книги, — они же бесполезны. В них ничего нет. — Я не собираюсь их читать, — ведьма заулыбалась. Потом перехватила охапку поудобнее подмышку, освобождая одну руку, и протянула ее вниз ладонью к нему, — пойдем, я покажу. Лучник неуверенно взял ее пальцы в свои — она потянула на себя, совсем слабо, в четверть силы своего не особо большого тела, и зал перед глазами перевернулся. Теперь его ноги стояли на потолке, или вернее, на полу? Люстры наверху перестали выглядеть как клумбы. Ведьма, так и не отпуская его руку, потянула лучника за собой маленьким буксиром между шкафов. Она выгрузила свою ношу на один из столов, на котором уже лежали стопки и стопки книг разных размеров. Самые толстые тома стояли друг на друге в причудливой конструкции, служа опорой для последующих. — Мне интересно, что будет, если я построю башню из книг. Если она упадет, то где приземлятся книги — внизу, — ее палец указал на шахматный мрамор, а потом поднялся, — или вверху? — Зачем ты этим занимаешься? — лучник вскинул брови. Башня уже была достаточно высокой, с ее рост, если не меньше. Сколько времени надо было ее строить? — Я же сказала, мне интересно, — в тоне ее голоса было такое недоумение, будто он спросил что-то до боли очевидное, — Да и чем еще здесь заняться? — Искать выход? — лучник стиснул кулаки. И, должно быть, его голос звучал со злобой. Ведьма перестала складывать книги друг на друга: — Зачем? Ты разве не слышал меня? Без него выход здесь не появится. Да и не хочу я уходить. — Что? Почему? — Я… — ведьма нахмурилась, видно, задумалась над ответом. Ее пальцы обхватили запястье правой руки, будто ожидая там что-то найти, — я…кажется… потеряла здесь что-то… О! Вспомнила! Ее волосы взметнулись, когда она подняла голову. — Я ведь искала здесь что-то! Только я не помню, что… Голубая шаль сползла по поникшим плечам, которые опустились так же резко, как и встрепенулись. Гнев в горле лучника притупился — ее лицо снова было опустошенным, даже в какой-то мере разбитым. Рука сжала запястье с такой силой, что он испугался того, что по ее корке пойдут трещины. Но ведьма не была печеньем, и поэтому гибкая корка под пальцами просто побелела. Он набрал воздуха в грудь, но помедлил, подбирая слова. — Знаешь… я тоже кое-что здесь искал. — Выход? — хмыкнула она с сарказмом. — Нет, мой лук. Вернее, то что от него осталось. Он не может найти даже щепок от деревянных обломков. Руки все так же уперто шарят по темноте. Зубы стиснуты. Пусть Зверь смеется где-то за спиной, он не потеряет надежды. Ладонь снова задевает что-то мягкое, инстинктивно сжимает и подносит к глазам. Оно похоже на талисман. Полоска из переплетенных вместе цветных веревочек с крючком на одном конце и петлей на другом. В центре на равном расстоянии друг от друга вплетены пять бусин, на которых вырезаны руны, какие он не может прочесть. Ну что, Петрушка? Нашел что-то? Руки быстро оттягивают зеленый шарф от шеи, чтобы спрятать маленький талисман во внутренних складках. Нет, он ничего не нашел. — Мне… очень жаль, — ведьма теперь звучала в самом деле расстроенно. Она опустилась на пыльную лавку, прибитую к столу, и лучник последовал ее примеру, — Ты не должен быть здесь. Подол черного платья зашуршал, когда ведьма начала теребить его пальцами, глядя в одну точку. — Как тебя зовут? — наконец нарушила она молчание. Лучник поморщился, не зная, как ответить на вопрос. Имена были уделом тех, кто не умел слушать. Древесному листу в кроне своих собратьев не нужно было имя, для того, чтобы знать, чем он является. Ветвь дуба не стала бы менее значимой для тени, которую она дарила путникам, если бы называлась чем-то иным. Пение ручья не стало бы менее прекрасным, отбери у него кто-нибудь данное ему этим же кем-то имя. Свободный ветер не знал, как его зовут и при этом был счастлив, играя в ветвях его рощи. Отсутствие имени никогда не причиняло ему боли: трава бережно держала его простыней в часы усталости, птицы пели колыбельные на закате и приветствия на рассвете, ветви леса обнимали с нежностью матери — он был свободен от одиночества. И никогда бы не променял эту свободу на что-то настолько ненужное как имя. — У подобных мне нет имен. Имена нужны академикам и картографам для изучения того, чего они не понимают. Мне не нужен титул, чтобы знать, кто я такой. Ведьма прищурилась, и ее нос забавно сморщился маленькими складочками на кончике. — Если ты так не любишь имена, то как бы ты обратился к кому-то без него? — Друг. Лучник даже не задумывался на этим простым ответом, но тут же поймал на себе пристальный взгляд ее глаз. Тусклый лиловый потеплел, живой загоревшийся в нем огонечек сделал его ярче. Ее губы вдруг растянулись в улыбку. Широкую, искреннюю, открывающую ряд вполне нормальных белых зубов. Не похожую на улыбку монстра, сотканного из лжи и теней. — Друг, да? Мне очень нравится. А можно ли мне тоже тебя так называть? Лучник растерялся. В мякише груди был воздух, но он не знал, на какой ответ его потратить. После паузы он вернул ведьме неловкую полуулыбку с негромким: — Почему нет… Тогда как мне называть тебя? У тебя-то явно есть имя. — Я… не помню его, — она потупилась. Ее пальцы машинальным жестом легли на старое место на запястье, — У меня точно было имя, но… Я не помню его. Кажется, именно его я потеряла… Он зовет меня Ведьмочкой, но Друг мне нравится больше. — Тогда сочту за честь, Друг, — лучнику очень не нравилось, как ее взгляд снова упал на пол, поэтому он поспешил сменить тему, — Давно ты здесь? Тебе, кажется, это место очень знакомо. — Не знаю, — она окинула взглядом зал, — может быть, давно. Может быть, нет. Тут много интересных вещей, и я не замечаю, как время проходит. Он не понимал, как Шпиль Обмана мог быть интересным, а не давящим в крошку, и сомнение на его лицо было настолько очевидным, что ведьма начала конкретизировать. — Некоторые двери тут ведут в два места одновременно. Их нужно просто закрыть и открыть, чтобы найти нужное, — указательный палец на чужой руке загнулся. За ним последовали и остальные, — А один раз, когда я открыла дверь, то увидела себя со спины. Даже дотронуться смогла. Есть еще скважины в полу, они иногда мигают, но если подождать, то глаз уйдет и в щели можно будет найти какую-нибудь штуковину. В большие скважины можно прыгнуть — они всегда куда-то ведут. Лестницы часто меняют направление, однако, я еще не придумала, как возвращать их на место. Зато на них двойная гравитация, как здесь, можешь идти по обеим сторонам и—Пойдем, я покажу! Рука лучника неожиданно резко оказалась в ее — и ведьма потянула его на себя, заставляя подняться. Он даже не успел возразить, когда маленький буксир вернулся и--- Что-то холодное прижалось к шее под шарфом. Лучник замер на мгновение, освободил руку под чужим вопросительным взглядом и оттянул зеленую ткань в сторону, заглядывая внутрь. Полоска талисмана зацепилась крючком за выбившиеся нитки. В голове что-то как будто щелкнуло. Крючок не нужен был для того, чтобы подвешивать его вертикально на ветру. Он нужен был для того, чтобы замочком войти в петлю на противоположном конце. Это был браслет. Которого физически не хватало чужой правой руке. — Прежде, чем мы пойдем… Я думаю, я нашел, что ты искала. Он оказался прав — браслет застегнулся вокруг протянутого запястья, не спадая и не закатываясь слишком высоко. Ведьма поднесла его к глазам, бусинами к себе. Ее маленький силуэт застыл на месте шахматной фигурой со взглядом в одной точке. Лучник осторожно заглянул в ее лицо. Чужие губы дрожали. — Виола… — Ты… ты можешь прочесть эти руны? — Я могу… И это не руны. Это… Это мое имя, — с лиловых глаз спадала сахарная пелена, скатываясь вниз по щекам вместе со слезами, — Меня зовут Виола… Я сплела три таких нам в подарок… Меня… Меня зовут Виола! Лучник не успел опомниться, когда ведьма вцепилась в него объятием, пряча рыдающее лицо в шарфе. Он бережно и неумело положил руки ей на спину, утешительно похлопывая между лопаток. И выдохнул «пожалуйста» в ответ на всхлипывающее «спасибо». Никогда еще раньше ему не доводилось слышать, как ведьма повышала голос. Но сейчас она кричала. Кричала с надрывом, пока не начала икать, все еще всхлипывая. — Виола, да? Я не знаток, но это красивое имя. Похоже на цветок. — Цветок? — ее слезы впитывались в шарф, — Кто-то ведь называл меня цветком… Дыхание ведьмы понемногу выравнивалось, пока лучник осторожно трепал ее голову поверх волос. Он не пытался расцепить ее хватку, что-то подсказывало ему, что это будет бесполезно. Да и не хотел. В итоге она отпустила его сама. — Фиалка… Да, точно, Фиалка… Это была идея… Чье же это было прозвище…? Инга… Нет-нет-нет, ее зовут не так-! Лучник не мешал ей бормотать себе под все еще шмыгающий нос. Ведьма нарезала по полу маленькие неровные круги, держа пальцы у рта. Лиловые глаза озарились на мгновение, и она ударила кулаком о ладонь: — Инна! Инна дала мне это прозвище! Мы с ней были в… Не важно. И с нами был кто-то еще… — она подскочила обратно к лучнику, — спроси меня о чем-нибудь! О чем-угодно! Срочно! Я обязана вспомнить. — …А… Э… Какой у тебя любимый цвет? — он немного попятился от напора. — Зеленый, — отчеканила ведьма. Потом поджала губы, хмурясь, — нет, это любимый цвет Анаис… Анаис! Ее слова снова превратились в бормотание, а бормотание обратно в слезы. На этот раз лучник первым инициировал объятие, позволяя ведм… нет, Виоле выть в его плечо, пока ее пальцы мертвой хваткой вцепились в его шарф. Похоже, ведьмы не отличались от печений там, где это было важно. И, может быть, имена не были чем-то плохим.