Фонари.

— Говорят, Лазурный Фонарь берёт в услужение детей. — А когда убивает кого-то, то щадит их, и не редко забирает с собой. — А ещё он не трогает родителей, отпуская их вместе с детьми. — Глупости. Это же демон! У него нет жалости. — Тогда почему до сих пор никто не видел его жертв? Только огни, горящие в темноте? Ответа не последовало. *** Лазурные огни дрожали в ночном воздухе, мерцая, как чужие звёзды. Их нельзя было спутать с обычными фонарями — эти не приносили тепла, не освещали дорогу. Их свет был тусклым, как отражение луны в воде, но его всегда было достаточно, чтобы заметить. Сквозь этот мертвенный свет двигались тени. Их не слышали живые, но они говорили между собой. Голоса были детскими, но в них не было того, что люди привыкли слышать от детей. — Ты знаешь, кто первый запустил фонарь? — Он? — Нет… не он. Но один из первых был с ним. — Значит, это он решил, что наш свет будет таким? — Нет. Это просто случилось. Голоса стихли. Кто-то посмотрел вверх, туда, где в прошлой жизни горели настоящие огни, исполнявшие желания. Теперь их желания не имели смысла. Один из фонарей вспыхнул ярче. На секунду в нём отразилась чья-то фигура — в тёмной одежде, с ухмылкой, которая больше походила на оскал. — Пора. Детские тени кивнули. Ветер качнул фонари. Их свет продолжал дрожать, растворяясь в ночи. Огоньки мерцали над их головами, колыхаясь в такт невидимому дыханию ночи. Они не гасли от ветра, не давали тепла и не освещали путь — просто парили в воздухе, следуя за своими владельцами, будто привязанные к ним нитью, которую никто не мог разорвать. Детские тени ступали бесшумно. Их движения были легкими, почти нереальными, словно они не касались земли. Они привыкли к тьме, к взглядам, которые скользили мимо, не задерживаясь. Они привыкли быть призраками среди живых. — Сегодня будет новый, — сказал один. — Ты слышал его голос? — спросил другой. — Нет, но фонарь уже горит. Вдали, среди мерцающих огоньков, появился новый. Только что зажжённый, он дрожал слабее остальных, будто не до конца принял своё существование. — Он ещё боится, — тихо сказала одна из теней. — Все боятся, когда только приходят. — Я не боялся, — фыркнул кто-то, но ему не поверили. Мерцание фонарей отразилось в глазах фигуры, что стояла чуть поодаль. В этом свете её выражение казалось резким, почти издевательским, но тени знали — это просто его лицо. Ци Жун молчал, наблюдая за новым огнём. — Ну? — его голос прозвучал лениво, почти насмешливо. — Стоишь? Не можешь поверить? Тишина. Новый фонарь вздрогнул, словно отвечая. — Привыкай, — Ци Жун хмыкнул и повернулся, делая шаг в ночь. — Теперь ты мой. Новый фонарь всё ещё дрожал, но уже не так сильно. Его слабый свет отражался в пустых глазах тех, кто пришёл раньше. — Он долго не продержится, — тихо сказал кто-то. — Все так думали про тебя. — Но я остался. — Тогда посмотрим, останется ли он. Фигуры с огоньками над головами двинулись вслед за Ци Жуном. Их шаги не издавали ни звука. Они были тенью среди теней, и только лазурные огни выдавали их присутствие. Где-то далеко за городскими стенами раздался слабый колокольный звон. Обычный человек не придал бы этому значения, но фонари замерли. — Небожители снова что-то замышляют, — произнёс кто-то. — Они всегда что-то замышляют. — Интересно, а если нас поймают, что они сделают? — Уже сделали. Тишина. Только ветер качнул огоньки, заставляя их сплетаться друг с другом, словно танцующие в темноте искры. Ци Жун вдруг рассмеялся — негромко, хрипло, но весело. — Пусть попробуют, — бросил он, не оглядываясь. — Пусть хоть один из них попробует. Фонари вспыхнули ярче. Тени снова двинулись вперёд, растворяясь в ночи. Пещеры менялись так же часто, как и лица тех, кто в них жил. Сегодня — глубокий грот, скрытый в скале, завтра — тёмный лабиринт туннелей, куда не проникает солнечный свет. Они не задерживались нигде слишком долго, и у каждого была своя причина ненавидеть того, кто вынуждал их вновь и вновь искать новое убежище. Фонари загорелись ярче, когда тени ступили в очередную пещеру. Здесь было холодно, сыро, но это их не волновало. Они не чувствовали холода. — Опять белые цветы, — раздался недовольный голос. Кто-то пнул бледный бутон, растущий у самого входа. Тот упал, смятый в пыль. — Опять этот одно-… — Тсс, — прервал его кто-то. — Да какая разница? Пусть знает, что мы его ненавидим. Фонарь, что говорил, дрожал, а голос был полон ярости. — Ты думаешь, он не знает? — лениво протянул Ци Жун, откидываясь на стену пещеры. Он усмехнулся, огоньки над его головой вспыхнули резче. — Пусть только попробует сунуться. Я ему покажу, что бывает с теми, кто не умеет держать своё одно-глазое любопытство при себе. Голоса фонарей зашептались, одобряя его слова. — Он снова поставил ловушки, — заметил кто-то. — Хочет, чтобы мы зазвенели. — Пусть хоть цепями нас закует, — рявкнул Ци Жун, резко выпрямляясь. — Я его голос слышать не хочу. А уж эти цветы и бабочек… Он с силой сорвал белый лепесток и растёр его пальцами в прах. — Если хоть один из вас прикоснётся к этой дряни — будете гореть ярче, чем мои фонари. Ясно? — Ясно! — раздалось в темноте. Тени рассмеялись. Их голоса звучали звонко, но без жизни. Они не звенели цепями. Они не оставляли следов. Они были там, где их никто не ждал. Лишь лазурный свет фонарей напоминал, что они существуют. Пещера наполнялась тихими голосами. Они пели. Низкие, глухие мелодии, выветрившиеся из памяти живых. Старые, забытые слова, которые когда-то были молитвами, проклятьями, колыбельными. В этих песнях звучала история тех, кого больше нет, и тех, кто так и не ушёл. Они не знали, откуда Ци Жун знал все эти языки. Может, их шептал ветер. Может, он сам собирал их по обрывкам воспоминаний. — Пойте тише, — лениво бросил он. Но никто не послушался. — Пусть слышат, — усмехнулся кто-то. И они пели громче. В Юнани когда-то пели о море, что зовёт к себе путников. В Сянлэ — о богах, что никогда не придут на помощь. В Уюне — о песках, что хранят голоса мёртвых. Теперь эти песни звучали в пещере, среди фонарей, среди тех, кто не оставляет следов. Если бы кто-то услышал их, он бы сказал, что это ветер. Или камни. Или что-то, чему лучше не давать имени. Пещера дышала, наполняясь шёпотом голосов. Здесь всегда было людно, но людей здесь не было. Фонари медленно колыхались в воздухе, мерцая, словно плачущие звёзды. Они не гасли, но и не освещали – их свет был блеклым, словно память о том, что когда-то было настоящим. Огни следовали за Ци Жуном, как преданные тени, но среди них был один, кто не имел своего пламени. Цоцо. Ему не нужен был фонарь. Он был тьмой, что пряталась в складках чужих одежд. Он сам был тише ветра. Его шагов не слышно было даже тем, кто давно привык слышать то, что должны были забыть. Ци Жун часто замечал его рядом. Иногда – едва уловимой тенью у края поля зрения. Иногда – прижимающимся к нему невидимой ладошкой, такой лёгкой, что почти неощутимой. – Что, опять пришёл? – усмехнулся он, прислоняясь спиной к холодному камню. – Или тебе тоже надоели эти песни? Цоцо молчал. Но это было не молчание пустоты – это было молчание, полное историй, которые никто не сможет услышать. Ци Жун знал его мать. Её звали Цзян Лан. Сейчас, возможно, Лан Чан – имена мёртвых слишком часто забываются или меняются. Он знал её, когда она была другой. Когда её руки ещё могли держать кисть, а не оружие. Когда она ещё могла называть себя невестой. Когда у неё ещё был шанс стать императрицей. Судьба её сломалась, как ломаются глиняные фигурки в руках неаккуратного ребёнка. Всё из-за него. Из-за Се Ляня. Когда Юнань истекала кровью, когда его земли разрывались на части, когда Сянлэ ещё мог удержать власть, у него был план. Он знал, что делать. Он мог это исправить. Но кто-то считал, что знает лучше. Се Лянь разрушил всё. Вмешался – и сломал жизни всех, кого должен был защищать. Императора. Императрицу. Ци Жуна. Того, кто остался. Того, кто по праву должен был занять трон. Того, кто был их последним шансом. Но когда он умер – они даже не спросили, как это случилось. Тот, кого когда-то называли белым лотосом, даже не поинтересовался, почему его младший брат исчез. Им было всё равно. Так же, как было всё равно тем, кто сломал жизнь Цзян Лан. Сначала её продали. Потом – превратили в игрушку. Потом – отняли последнюю надежду. Она убила своего насильника. Она убила всех, кто его покрывал. Но легче ей не стало. А потом её убили. Цоцо не должен был родиться. Не успел. И теперь у него не было даже тела, которое можно было бы похоронить. Он приходил в пещеру, следовал за Ци Жуном, знал, что здесь его примут. Он питался той же тёмной ци, что питала их всех. Но фонаря у него не было. Ему он не нужен. Фонари – это память. А Цоцо – это забвение. Ци Жун усмехнулся. — Ты ведь знаешь, кто твой отец? Цоцо не ответил. Он редко говорил. Точнее, почти никогда. Звук его голоса был чем-то настолько редким, что даже фонари, мерцающие в пещере, замирали, когда он решался произнести хоть слово. Но он пел. Когда он приходили к беременным женщинам, его тихий, призрачный голос наполнял пространство. Он звал их "мама", и они, потрясённые и испуганные, верили. Он тянулся к ним, вёл их к краю между жизнью и смертью, и в этом был его отчаянный порыв – попытка родиться. Он пробовал снова и снова. Ему никогда не удавалось, но он не мог остановиться. С каждой новой попыткой он менялся. Его присутствие становилось весомее. Тень – глубже. Фигура – отчётливее. Он развивался, как развивался бы в утробе матери, но по-своему, в мире, где его не должно было быть. И всё же он знал, кто его отец. Но не принимал его. Ему казалось, что кто угодно лучше подходит на эту роль. Кто угодно, но не небожитель. Фэнь Синь. Он вытащил его из огня, спас из горящей столицы. Но что с того? Ци Жун тоже спасал, только не родного ребёнка, а приёмного. Разве это не значит больше? Фэнь Синь... Цоцо знал, что изначально тот не испытывал к нему ничего, кроме жалости. Разве жалость – это любовь? Только потом, когда прошло время, когда слова и поступки потеряли прежний смысл, Фэнь Синь осознал: Цоцо – тоже ребёнок. Хотя и не рождённый. Ци Жун протянул руки, и Цоцо без колебаний лёг в них. Он знал, чего хочет это дитя. Лазурное бедствие усмехнулся и, не раздумывая, прижал его к груди, укрыв полами плаща. Цоцо был холодным, как и все они, но всё равно искал тепло, которого уже никогда не найдёт. Вскоре подтянулись и остальные. Фонари мерцали в темноте пещеры, едва освещая силуэты детей, которые, спотыкаясь, тянулись к Ци Жуну. Один за другим, молча, без слов. Кто-то устало опустил голову ему на плечо. Кто-то устроился у ног, цепляясь за край одежды. Кто-то просто прислонился рядом, закрыв глаза. Они засыпали. Почему? Никто не знал. Может быть, потому что перед смертью многие из них не спали. Может, потому что они всё ещё были детьми и просто нуждались в этом. Или же потому, что утомлённые скитаниями, они наконец-то чувствовали себя в безопасности. — Спите. — В голосе слышалась насмешка, но никто не был против. Они знали, что Ци Жун не может говорить без неё. Насмешка в его голосе — не злая, не добрая. Просто неизменная, как и он сам. Дети не ответили. Не шевельнулись. Не нужно было слов, не нужно было вопросов. Они доверяли ему. Ци Жун провёл рукой по спутанным волосам одного из фонарей, задумчиво посмотрел на другой, свернувшийся у его ног. Их лица были спокойны, тени от огоньков колыхались на стенах пещеры, будто пляшущие призраки. Он вздохнул. — А я вам спою. Голос его не был ласковым, но он был тем, что им нужно. Он запел. Старую песню. Её уже никто не помнил. Никто, кроме него. Она рождалась на давно забытом языке, на выцветших страницах древних хроник, в голосах давно умерших матерей, укачивающих своих детей под звуки ветра и далёкого боя барабанов. "月照山河，风送故人归， 夜深梦短，莫叹今昔非。 父母遥望，儿何时回， 灯火如豆，明灭是心灰。" "Луна озаряет горы и реки, ветер несёт родных домой, Ночь глубока, а сон короток, не стоит горевать о былом. Родители глядят в даль — когда же вернётся дитя?¹ Свет фонаря дрожит, то гаснет, то горит — как угасшее сердце." Звуки наполняли пещеру, перекатывались, словно волны далёкого моря. Кто-то шевельнулся, будто хотел запомнить слова, но был слишком уставшим, чтобы даже открыть глаза. Пусть их никто больше не ждал. Пусть им некуда было возвращаться. Но песня звучала. И пока она звучала, они существовали. Песня растворялась в тишине, словно падающий пепел, оседая в воздухе. Лазурные огоньки мерцали, лениво покачиваясь, а дети лежали неподвижно. Они не дышали, им не нужно было. Их груди не вздымались, но это не имело значения. Ци Жун продолжал петь, но сам не заметил, когда песня перешла в тихий, хриплый шёпот. Его голос затихал, ускользал, будто песок сквозь пальцы. Он смотрел на них. Спящих. Бесшумных. Забытых. Откуда-то сверху капля воды сорвалась со свода пещеры и упала в темноту. В абсолютной тишине звук раздался как раскат грома. Кто-то из фонарей дёрнулся, но не открыл глаз. — Даже капли дождя будят вас, — усмехнулся он, глядя на них сверху вниз. Тишина ответила ему. Ему всегда отвечала только тишина. Он поудобнее устроился, поправил плащ, укрывая их, и наклонился вперёд, устремляя взгляд в глубину пещеры. Там, в тенях, едва различимых в голубоватом свете, двигались другие фигуры. Они не приближались. Они никогда не приближались слишком близко. — Что, пришли слушать? Или боитесь, что снова начну проклинать небожителей? Тени не ответили. И правильно. Они знали, что он не переставал. Ци Жун прищурился, его глаза сверкнули в темноте. Он не сразу разглядел их, но чувствовал — они были там, в глубине пещеры, стояли, неподвижные, словно статуи, но не переставали смотреть. Он усмехнулся. — Вы ведь не спите. Как и я. Шаг. Тени едва заметно качнулись, но не отступили. — Что, не узнаёте меня? — Он склонил голову набок, поддразнивающе. — Или наоборот, слишком хорошо помните? Тени молчали. Конечно, они молчали. Потому что у них не было голосов. Ци Жун приподнял руку, и в пальцах вспыхнул лазурный огонёк. Его свет пролился на ближайшие фигуры, вырывая из темноты бледные, измождённые лица. Он знал их. Все эти призраки. Бывшие жители столицы Сянлэ. Женщины с пустыми, бездонными глазами, которые когда-то держали на руках своих умирающих детей. Солдаты, уставшие от битв, но погибшие не на поле боя, а от голода. Придворные, некогда облачённые в золото, а теперь в лохмотья из тьмы. Те, кто винил его. Те, кто ненавидел его. Те, кого он сам ненавидел. — Ну же, раз уж вы здесь, значит, хотите что-то сказать, — он усмехнулся, но в глазах не было веселья. — Или пришли спеть со мной? Тени качнулись, как будто их коснулся ветер. Но здесь не было ветра. Ци Жун улыбнулся шире. — Тогда слушайте. Он закрыл глаза и запел. 古來征戰幾人回 ? («Сколько людей вернулось с войны?»)² Голос его был глубок, но в нём звучало что-то неестественное, почти потустороннее. Тени слушали. Потому что у них не было выбора. Тьма пещеры шевельнулась. Не ветер, не живые создания — нет. Тени сами по себе двигались, подрагивая, словно от холода, которого они не могли почувствовать. Где-то вдалеке тонко, жалобно скрипнула каменная стена. Ци Жун не остановился. Он продолжал петь, и голос его струился, словно река, петлял среди каменных сводов, наполняя пещеру звуками давно забытой колыбельной. „月兒彎彎照九州，幾家歡樂幾家愁？” („Луна светит над девятью землями — в скольких домах радость, в скольких — печаль?”)³ Дети, прижавшиеся к нему, спали. Они не дышали, но всё равно спали. А тени — нет. Они продолжали стоять, неподвижные, как фигуры на древней гравюре, запечатлённые в моменте между жизнью и смертью. Ци Жун медленно поднял голову и встретился с их взглядами. — Вы пришли за мной? Тишина. — Или за ними? Тени не ответили. Но кто-то среди них шагнул вперёд. Тишина, густая, как застоявшаяся вода в древнем колодце. Ци Жун усмехнулся, губы изогнулись в презрительной улыбке. — Ненавидите меня, да? — повторил он, не дожидаясь ответа. — А что насчёт Се Ляня? Тени не шевелились. Но вот одна — выше других, с кривым силуэтом, как сломанный факел, — подалась вперёд. — Се Лянь, — прошелестел голос, похожий на ветер в трещинах глиняных стен. — Он… нас… не… видел. Ци Жун расхохотался. — Ха! Разве не в этом вся суть? Он не видел вас. Он не видел меня. Но вы, конечно, не осмелитесь его ненавидеть, да? Он же ваш великий благодетель, святой принц, белый лотос с чёрным сердцем. Тени колыхнулись. В них было что-то живое, и в то же время мёртвое, как разбитые фонари, чьё пламя ещё тлело, но уже не могло озарить темноту. — Он… пытался… — пробормотал ещё один голос, слабый, как шёпот. — Пытался? — Ци Жун склонил голову, будто прислушиваясь. — Пытался? — его голос стал резче. — Разве от того, что он „пытался“, что-то изменилось?! Разве он не оставил вас всех гнить здесь? Разве он не дал вам умереть? Тени содрогнулись. Но молчали. — "Он пытался", хах! — Ци Жун рассмеялся, но в этом смехе не было радости. — Как же похуй. Он провёл рукой по волосам, откинув назад длинные спутанные пряди. Лазурный свет фонарей играл на его лице, отбрасывая на кожу тени, делая его ещё бледнее, ещё острее. — У меня ведь был план, — продолжил он, голос дрогнул, но тут же вновь обрёл силу. — План, который он даже не стал слушать. Он сжал кулаки, ногти впились в ладони, но боли не было. Какой смысл в боли, если ты уже мёртв? — А потом, когда наша страна рухнула, когда нас всех раздавили, мои записи нашли Юнаньцы. Тени снова зашевелились. — Они нашли их и воспользовались. Спасли свою проклятую страну. Ци Жун замер, закрыв глаза. Веки дрогнули. — Не честно. В голосе не было злости. Только усталость. Только пустота. — Почему я вас вообще вижу? — голос Ци Жуна прозвучал глухо, будто гаснущий огонь. Он взглянул на окружающие его огоньки, на детей, что цеплялись за его одежду, прячась от пустоты. Они не отвечали. Они редко отвечали. — Почему вижу только я?.. Фонари, словно в насмешку, дрогнули, замерцали, будто под дуновением невидимого ветра. В их мягком свете отражались мёртвые глаза детей, что смотрели только на него. Ци Жун провёл языком по пересохшим губам, хотя он не нуждался ни в пище, ни в воде. — Что, в конце концов, со мной не так? Но и на это никто не дал ответа. Возможно, это были остатки безумия, что преследовали его ещё при жизни. Но прошли столетия. Восемь столетий. Восемь веков, за которые он успел забыть, каково это — жить, но так и не смог забыть, каково это — умирать. Они приходят из ниоткуда. И не уходят никогда. Редко говорят, но если говорят — то метко. Бьют в самое больное, оставляя после себя лишь звенящую тишину, похожую на звон цепей. Как тогда. Как всегда. Возможно, он видит их, потому что может подчинять огоньки душ. Он не знает, когда это началось. Возможно, с того момента, как он впервые зажёг фонарь. Или, может быть, когда впервые понял, что они не просто мерцают в темноте, а следуют за ним. Фонари, огоньки, призрачные тени—они всегда были рядом. Даже если он не звал их. Даже если не хотел. Иногда он думал: а если бы захотел? Если бы действительно позвал?.. Но ведь они уже здесь. *** — Говорят, у Лазурного Фонаря, блуждающего в ночи, есть живое дитя. Не призрак, не огонёк, а живой человек. Некоторые считают это нелепым слухом, очередной басней, которая не может быть правдой. Но те, кто видел их вместе, говорят, что картина и правда выглядит комично: сыну уже двадцать пять, а отец навечно застрял в семнадцати. Кто-то шепчет, что это насмешка судьбы. Что дитя давно переросло того, кого должно бы называть родителем. Но он всё равно называет его отцом, с упрямством и гордостью, как будто защищает этим что-то важное. — Говорят, что его воспитывали двое. Лазурное Бедствие и тот, кто был его злейшим врагом. Бог войны Тайхуа. Лан Цяньцю. Последний наследный принц Юнани, человек, которого Ци Жун ненавидел всей душой. Как так вышло? Никто не знает точно. Одни утверждают, что дитя нашли среди руин. Другие — что оно само выбрало судьбу, разрываясь между двумя мирами, которые должны были быть несовместимы. Теперь оно носит доспехи и служит божеству, стало помощником того самого Тайхуа, продолжая его дело. Но при этом не отвернулось от своего отца. И это злит Ци Жуна больше всего. *** Ночью, когда ни один фонарь не горит, Ци Жун сидит на выступе скалы и наблюдает за огоньками. Их много. Слишком много. Они тянутся к нему, кружатся вокруг, вспыхивают и гаснут, словно дыхание умирающего пламени. Но им не нужно дышать. Они не боятся ветра, не боятся холода, не боятся ни воды, ни огня. — Тебя раздражает, что он жив? — раздаётся голос одного из огоньков. — Что ещё хуже, что он с Тайхуа? — вторит другой. Ци Жун фыркает, но не отвечает. Он не хотел воспитывать ребёнка. Это не входило в его планы. Но так получилось. И теперь его дитя — живое, тёплое, сильное — служит врагу. Это неправильно. — Если он выберет между вами, ты знаешь, кого он оставит. Ци Жун резко сжимает пальцы, как будто хочет раздавить огонёк, но тот ускользает. — Заткнитесь. Но они не затихают. Огоньки шепчут в темноте, мерцают, тянутся к нему. — Любите нас, и мы вас никогда не предадим. Голоса тонкие, ласковые, но внутри — что-то липкое, вязкое, затягивающее. Ци Жун хмыкает, но не отстраняется. — Разве вы способны на предательство? — спрашивает он с ленцой, прикрыв глаза. — Нет. — Никогда. — Мы всегда будем с вами. Они кружат вокруг него, замирают и снова двигаются, как волны, мягкие и бесконечные. Они помнят. Помнят, как когда-то их не слышали. Как их мольбы не достигли ушей, а руки не смогли никого удержать. Но он слышит их. Он — их "отец". — Мы всегда будем с вами. Огоньки мерцают, кружатся в темноте, как звёзды в безлунную ночь. Их голоса – это эхо чего-то древнего, забытого, но неизменного. Ци Жун сидит неподвижно, прислушиваясь. Эти слова не обещание – это факт. Он был с ними, когда они умирали. Он был с ними, когда их забывали. Он был с ними, когда их ненавидели, боялись, отвергали. И они остались с ним. Они не могут уйти. — Вы мои дети, да? – тихо спрашивает он, склонив голову. — Да. — Только ваши. — Только с вами. Ци Жун усмехается, закрывает глаза. Тогда пусть так и будет. *** Среди его "детей", его фонариков, его огоньков… есть и те, что так и не обрели тело. Они остались лишь огоньками душ, едва различимыми в темноте, мерцающими, как далёкие звёзды. Они слабее остальных, тише, почти незаметны. Именно их он собирает, именно их он бережно прячет в своём фонаре. Этот фонарь всегда при нём. Свет его не ровный, он то меркнет, то вспыхивает снова, словно отголоски чьего-то дыхания. Но дыхания нет. Огоньки внутри него шепчут. Иногда они плачут. Иногда зовут его. — Тише, тише… – бормочет он, проводя ладонью по стеклу фонаря. – Я вас не брошу. Он никогда их не бросал. Когда он находил их – дрожащие, забытые, оставленные умирать, погасшие слишком рано – он поднимал их, собирал, хранил. Он толкал их в фонарь, давая им дом, пусть и тесный, но всё же дом. Иногда кто-то из них, самый слабый, гас, и тогда пламя в фонаре тускнело. Тогда он чувствовал злость. Нет – не злость. Боль. Он никогда не покажет этого. Просто снова поднимет новый огонёк. Просто снова зажжёт пламя. Поэтому он начал их подпитывать. Сначала это было случайностью. Маленький огонёк в его фонаре дрожал, слабо мерцая, почти гас. Он протянул к нему ладонь, и огонёк вдруг вспыхнул, втянув в себя что-то невидимое. Ци Жун почувствовал лёгкую слабость, но огонёк… он стал ярче. Он посмотрел на остальные. Они тоже дрожали. Они тоже гасли. Он не колебался. Теперь он делился с ними силой. Он подпитывал их. Они становились крепче, сильнее. Теперь их свет больше не был таким хрупким. Теперь они могли существовать. Но что-то в этом процессе было неправильным. Иногда, когда он подпитывал их слишком долго, его собственное тело начинало казаться ему не таким… настоящим. Как будто его собственная душа начинала расплываться, становясь такой же, как и они — непостоянной, светящейся, не принадлежащей этому миру. Ему было всё равно. Они – его дети. Он не позволит им исчезнуть. *** — Говорят, зелёного фонаря, блуждающего в ночи, казнили. — Я слышал, его сожгли. Связали по рукам и ногам, бросили в костёр, и он кричал, пока огонь не забрал его голос. — Нет, разве не повесили? Я слышал, его тело болталось на ветру три дня и три ночи, пока верёвка не истлела, и он не упал в грязь, забытый всеми. — Мне казалось, его обезглавили. Один взмах меча, один мгновенный удар – и голова покатилась по земле, а глаза ещё смотрели вверх, в пустое, безразличное небо. — Разве он не погиб от болезни? Медленно, мучительно, сгнив заживо, отвергнутый всеми, пока даже смерть не стала для него избавлением? — Я слышал, он умер от голода. Сидел, сжавшись в углу, костлявыми пальцами цепляясь за свой плащ, а глаза медленно потухали, пока он не стал таким же пустым, как мир вокруг него. — А я слышал, он убил себя сам. Сам выбрал конец, сам прервал свою историю. Никто не мог бы убить его – кроме него самого. — Но если это правда… — Если он мёртв… — Тогда почему он всё ещё здесь? Это сказал чей-то детский голосок. Тихий, едва различимый, как шёпот ветра среди ночи. Группа путешественников, что до этого сплетничали, замерли. Их разговоры о судьбе Зелёного Фонаря замерли на губах, а сердца заколотились в груди. Они переглянулись, пытаясь понять, кто произнёс эти слова. — Кто здесь? — сорвался голос у одного из них. Ответа не последовало. Лишь треск костра и завывание ветра в темноте. — Мы точно одни? — прошептал другой, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Кто-то из них вспомнил старую легенду: «Говорят, если слишком долго говорить о Зелёном Фонаре, он услышит и придёт». Костёр затрещал громче, в пламени на мгновение мелькнула чья-то тень. Или это был всего лишь обман зрения? Но им казалось, что в ночи, среди шороха листвы и скрипа веток, кто-то тихонько хихикнул… Они застыли, боясь пошевелиться. Ветер всколыхнул ткань шатра, и тени заиграли на земле, словно призрачные силуэты, тянущиеся к ним из темноты. — Глупости, — сдавленно сказал самый старший из них, глотая ком в горле. — Просто ветер. Но в этот момент голос снова раздался. — Я слышал, он убил себя сам… И сразу после него, словно эхо, другой: — Я слышал от голода… — Я слышал, его сожгли… Детские голоса, тихие, надтреснутые, шли из самой тьмы, оттуда, куда не доставал свет костра. Они говорили хором, перебивая друг друга, дополняя жуткий рассказ. — Обезглавили… — Повесили… — Болезнь… Шепот множества маленьких голосов окружал их, капля за каплей размывая границы между реальностью и кошмаром. — Прекратите… — прошептал кто-то, сжимая в руках молитвенные бусы. Но голоса не утихали. Они становились ближе. — Не правда… — вдруг раздалось в стороне. Голос был другой. Один-единственный, но громче остальных. Путешественники резко повернули головы, но там, в темноте, не было никого. Лишь едва уловимое свечение — слабый зелёный огонёк, парящий в воздухе. — Всё не так… — голос больше не звучал детским. В нём слышалась боль, глубокая, застарелая, пропитанная злобой. Ветер завыл, костёр погас, и тьма сомкнулась вокруг них. — А может и так, — голос стал звучать более игриво, почти лениво. — Но вы не узнаете. Темнота вокруг сгущалась, казалось, что сама ночь загустела, став чем-то живым, ощутимым. Путешественники в страхе прижались друг к другу, не решаясь даже дышать громко. — П-пощадите! — голос одного из них дрожал, он сжал в руках амулет, который носил для защиты. — О, я и не собирался вас убивать… — раздался ответ, и в нём звучало неподдельное веселье. Тонкий луч лунного света прорезал мрак, и на мгновение они увидели его: тонкую фигуру, закутанную в старый плащ, светло-зелёный огонёк, мерцающий в пальцах. Его губы были тронуты усмешкой, в глазах плясали тени. — Но, конечно… — он наклонил голову, будто раздумывая. — Всё может измениться. Ветер взвился, поднял песок с земли, закружил его в воздухе. Фигурка на мгновение расплылась, будто тень, но потом вновь проявилась. — Вы ведь такие любопытные… Разве не хотите узнать, что правда, а что ложь? — его голос звучал мягко, почти дружелюбно, но в нём было что-то, от чего мороз пробежал по коже. Путешественники не знали, что сказать. Никто из них не осмелился взглянуть ему в глаза. — Нет? — он сделал шаг ближе, и несколько человек в ужасе отшатнулись. — Жаль… Зелёный свет его фонаря на мгновение стал ярче, осветив их лица, застывшие в страхе. А потом он шагнул назад, и темнота вновь сомкнулась вокруг. — Тогда живите в неведении. Это даже лучше. И с этими словами он исчез, растворился в ночи, оставив после себя лишь холодный ветер и дрожащие сердца тех, кто его встретил. *** — Парад призраков уже сегодня, лучше сходить в храм за талисманами, — сказал продавец своей коллеге, передавая ей небольшую коробку с товарами. Они работали по соседству, их лавки дополняли друг друга: у него были благовония, свечи и амулеты, у неё — ткани для ритуальных одеяний и бумажные фигурки для жертвоприношений. Со временем они сдружились, перекидывались новостями и помогали привлекать клиентов друг другу. — Ох, точно... Он уже сегодня, — вздохнула женщина, бросив тревожный взгляд на тёмное небо. — Стоит сходить, пока не стемнело! Когда солнце скрылось за горизонтом, город затаил дыхание. Люди в страхе закрыли ставни, заперли двери и облепили дома защитными талисманами. Самые смелые украдкой поглядывали в окна, хотя знали, что лучше этого не делать. Чаще всего это были дети, которым родители строго-настрого запретили выглядывать, но любопытство оказалось сильнее. Иногда это были взрослые, слишком упрямые или слишком жадные до чудес. Но даже они быстро отступали вглубь дома, едва заслышав далёкие голоса. Голоса мёртвых. Они звучали приглушённо, словно ветер приносил их из глубины веков. Сперва казалось, что это просто шёпот, но чем ближе становился Парад, тем отчётливее были слова. Они говорили о чём-то странном и несвязанном, перебивали друг друга, смеялись, спорили. Им явно было весело. По спинам живых пробежал холод, мурашки покрыли кожу, словно от зимнего ветра. Даже те, кто раньше надеялся взглянуть на призраков, теперь поспешно задвигали занавески и крепче прижимали к себе детей. Они судорожно шептали молитвы, надеясь, что тёплый свет ламп и запах благовоний спасёт их. Но даже через закрытые ставни они видели это. Лазурное пламя. Не одно, не два — десятки, сотни огоньков плыли в ночи, выстраиваясь в длинную, неспешную процессию. Впереди шла тонкая фигура, закутанная в плащ, её шаги были лёгкими, но в них чувствовалась некая неотвратимость, как у тех, кто давно смирился с неизбежностью. В руках фигура держала фонарь, из которого исходил мягкий зеленоватый свет. За ней, след в след, шли призраки. Большинство из них были детьми и подростками. Они держали в руках свечи, но воска не было, пламя не таяло, лишь мерцало призрачным светом, колыхаясь в такт движению. Их одежды, их волосы, даже оттенки их кожи — всё это переливалось всеми возможными оттенками зелёного и лазурного, будто отражение луны в реке. Ци Жун. Он вёл их сквозь ночь, и никто из живых не смел прервать этот путь. *** — А ты помнишь, как пахнут цветы? — Какие? — Ну, любые. Я вот не помню. — Я тоже. — Говорят, если загадать желание и прошептать его в пламя, оно сбудется. — Правда? — Не знаю, но я попробую! — Когда мы дойдём? — Никогда. — Как это? — Мы ведь уже мёртвые. — А я всё равно чувствую голод. — Но нам не нужно есть. — Знаю… но всё равно хочется. Голоса детей звучали приглушённо, словно доносились издалека, будто само время приглушало их. Они говорили несвязанно, бессмысленно, но в этих разговорах сквозила странная, почти пугающая безмятежность. Ци Жун шагал вперёд, не замедляя шаг. Иногда он кидал короткий взгляд на своих «детей», но не отвечал. Он знал, что они не ждут ответов. Призраки плыли за ним, точно нити водорослей, увлекаемые течением. Их лазурные огоньки отражались в лужах, играли тенями на стенах домов, оставляя за собой тихий шёпот. — Я видел, как кто-то смотрел на нас из окна. — Правда? Кто? — Девочка. Она плакала. — Ты думаешь, она хотела бы пойти с нами? — Может быть… — А что будет, если мы зайдём в чей-то дом? — Нас выгонят. — А если не выгонят? — Тогда, наверное, мы останемся. — Мне холодно. — Мы не чувствуем холода. — Я всё равно чувствую. Ци Жун усмехнулся. — Ещё бы, — тихо пробормотал он, приподнимая фонарь. Его свет на миг стал ярче, и детские голоса утихли, поглощённые блуждающим сиянием. Где-то вдалеке забили колокола храма, призывая ночь к покою. Но Парад продолжался. — Я хочу вишнёвый леденец. — Глупый, ты же не можешь есть. — Ну и что? Всё равно хочу. — А мне нравится вот так ходить! Мы как свечки на празднике. — Как на похоронах… — Тсс, не порти веселье. — Смотри, вон там опять кто-то за нами подглядывает! — Где? — За ставнями. — Ой! Испугался! Ха-ха-ха! — Как думаешь, нас будут бояться в следующем году? — Конечно. Люди всегда нас боятся. Ци Жун шагал вперёд, не глядя по сторонам. За столько лет он привык к их голосам, к их вечной болтовне, к тому, как они перескакивали с темы на тему, будто воробьи, прыгающие по веткам. Они не помнили, кем были при жизни. Или не хотели помнить. В отличие от него. — Старший брат! — позвал его кто-то. — А ты не устал? — Нет, — ответил он. — А мы куда идём? — Как всегда. — О, понятно! — малыш засмеялся и радостно подпрыгнул. Другой голосок добавил задумчиво: — А если кто-то нас тронет, мы сможем его забрать с собой? — Зачем тебе? — Ну, вдруг он хороший. Вдруг ему одиноко. — Тогда он придёт сам, — негромко сказал Ци Жун. Призраки согласились, и на какое-то время наступила тишина. Только огоньки продолжали мерцать, отражаясь в камнях мостовой. Но надолго ли? Тишина длилась меньше минуты — и дети снова заговорили. Их голоса были звонкими, лёгкими, как ветерок, касающийся поверхности воды. Но теперь к ним присоединились и те, кто не имел телесного облика. Огоньки душ в фонаре шептали тише, почти неслышно. И только он слышал их. Ци Жун слушал всех. Тех, кто шагал рядом, держась за подолы его одежды или касаясь пальцами его плаща. Тех, кто летел невидимыми всполохами света, рассыпаясь вокруг него, словно пыль звёзд. — Это правда, что если нас забудут, то мы пропадём? — спросил кто-то робким голосом. — Нет, — ответил он, не останавливаясь. — Я ведь не пропал. — В каком смысле? — На момент моей смерти меня уже забыли. Но я не исчез. Дети переглянулись. Некоторые шагали молча, кто-то задумчиво хмурился. А потом новый голос, на этот раз более уверенный: — Значит, и мы не исчезнем? — Только если не развеют ваш прах. Или если сами этого захотите и отправите себя на перерождение после исполнения заветного желания. — О-о, точно! — обрадовался один из малышей. — А где сейчас наш прах? Этот вопрос вызвал общий интерес. Кто-то подбежал поближе, кто-то обернулся в ожидании ответа. Ци Жун лишь усмехнулся. — Вот скажи вам всё... Он чувствовал их лёгкое любопытство. Тепло маленьких рук, хватающихся за край его рукава. Они доверили ему свой прах. Он доверил им свой. Их прах хранился в одном месте. Где? Пусть попробуют угадать. — А ты любишь цветы? — спросил один из детей, догоняя его и заглядывая снизу вверх. Ци Жун на мгновение задумался, прежде чем ответить: — Любил когда-то. Их любили моя мать и тётя. — А какие именно? — вмешался другой голос. — Белые сливы. Они цвели возле нашего дома зимой. Когда их лепестки падали на снег, казалось, будто снег зацветает. Дети на мгновение притихли, воображая это зрелище. — А пахли как? — наконец спросила одна из девочек. — Как... как свежий морозный воздух, с лёгкой горечью. Некоторые задумчиво кивнули, а затем разговор вдруг прервался новым восклицанием: — О, смотрите! Ещё кто-то смотрит! Ци Жун повернул голову в сторону одного из домов. В окне, наполовину спрятавшись за занавеской, сидел ребёнок. Большие глаза сияли любопытством, но на лице читался страх. — Заберём его? Он забавный! — радостно предложил один из духов. — Нет, — спокойно ответил Ци Жун. — Но почему? Он же нас видит! — И что с того? Он ещё жив. Ребёнок в окне прижался к стеклу, а затем испуганно спрятался, поняв, что его заметили. — Он боится нас, — тихо заметил один из младших духов. — Это нормально, — Ци Жун пожал плечами. — Люди боятся того, чего не понимают. — А если бы он не боялся? — Тогда... возможно, он бы услышал наш смех. Ребёнок вновь выглянул из-за занавески, робко наблюдая за процессией призраков. Глаза его широко раскрылись от изумления, когда несколько духов заметили его и, оживлённо заговорив между собой, весело замахали ему руками. — Он нас видит! — взволнованно воскликнул один из них. — Привет, привет! — подскочил другой, сияя улыбкой. — Он смотрит! Смотрите, он смотрит! Некоторые духи даже попытались подпрыгнуть, чтобы лучше его разглядеть, но их ноги, касавшиеся земли лишь по привычке, не давали им опоры, и они словно плыли в воздухе. Ребёнок замер, нерешительно сжав пальцы на подоконнике. Сначала он лишь наблюдал, но потом, медленно, с заметной неуверенностью, всё же поднял руку и помахал в ответ. — О, он нам тоже машет! — радостно завопили призраки. — Какой смелый! — Может, он хочет с нами? — Не смейте, — тихо, но твёрдо сказал Ци Жун, не отрывая взгляда от ребёнка. Духи тут же стихли, послушно замерев на месте. Они хоть и были непоседами, но слово Ци Жуна значило для них многое. Сам он медленно остановился, развернулся в сторону дома и, склонив голову набок, внимательно посмотрел на ребёнка. Тот замер, не зная, чего ожидать. Затем Ци Жун приложил палец к губам, жестом призывая его хранить молчание. Ребёнок кивнул, крепко сжав губы, а затем вновь спрятался за занавеску. — Думаешь, он расскажет взрослым? — шёпотом спросил один из духов. — Нет, — усмехнулся Ци Жун, развернувшись и продолжив путь. — Дети умеют хранить секреты лучше, чем вам кажется. Духи окружили Ци Жуна, с надеждой глядя на него. Их голоса наполняли воздух, путая слова, фразы, эмоции. — А если бы он захотел, мы бы его забрали? — спросил один из них, переливаясь тусклым зелёным светом. — Нет, — спокойно ответил Ци Жун, ведя их дальше. — Но почему? — в голосе другого духа прозвучало искреннее недоумение. — Было бы не очень красиво с моей стороны забирать с собой ещё живого ребёнка, которому определённо суждено прожить ещё не один год, — пояснил он, не меняя темпа шага. Какое-то время духи молчали, задумавшись. Потом один из них, самый юный, пробормотал: — Я ему даже завидую. — М? — Ци Жун скосил на него взгляд. — Он жив, — тихо пояснил тот. Слова растворились в воздухе, и вскоре их разговоры вновь смешались в пёструю, хаотичную волну: — А ты купишь нам сладкого? — Я хочу пирожки! — И мне конфету! — Хорошо, но зачем покупать? Вон там стоят подношения духам, берите, сколько хотите, — сказал Ци Жун, останавливаясь возле небольшого алтаря, украшенного благовониями и свечами. Он подошёл первым, нагнулся и, взяв горсть конфет, аккуратно положил их в свой фонарь. Те, кто уже имел тела, радостно кинулись вперёд, подбирая угощения, а те, кто оставался лишь огоньками, завистливо наблюдали. — Ты ведь тоже можешь есть, — спокойно напомнил Ци Жун. — Правда? — один из огоньков неуверенно замер перед сладостью. — Конечно. Вспомни вкус, вспомни тепло, вспомни, как еда тает на языке. Дух протянул призрачные ладони, коснулся конфеты — и в следующее мгновение она будто растворилась в воздухе, но выражение его лица стало довольным. — Точно… Как вкусно… Остальные быстро последовали его примеру. Их глаза светились восторгом. Те, кто умер от голода, жадно впитывали вкус и тепло, словно возвращаясь в те далёкие времена, когда они ещё были живыми. — Я чувствую! — Оно сладкое! — Оно настоящее! Ци Жун стоял в стороне, наблюдая за ними. Его губы дрогнули в лёгкой усмешке. — Вот видите. Даже смерть не забирает у вас всего. Духи продолжали весело перешёптываться, наслаждаясь вкусом подношений. Они тянулись к пирамидкам сладостей, обмениваясь кусочками, делясь впечатлениями. — А я раньше не любил сладкое… — задумчиво произнёс один из мальчишек, перебирая в пальцах засахаренный кусочек фруктов. — Но сейчас оно кажется таким вкусным… — Потому что ты его не ел сотни лет! — рассмеялась девочка, поднося к губам мягкий паровой пирожок. — Ой, горячо! — взвизгнул другой дух, уронив кусочек. — Ну конечно горячо, ты забыл, что тепло всё ещё ощущаешь? — фыркнул Ци Жун, наблюдая за ними с лёгкой ухмылкой. — Я не забыл! Просто… неожиданно! — оправдался дух, осторожно поднимая пирожок обратно. Дети радостно переговаривались, смеялись, словно они вовсе не были мёртвыми. Их голоса наполнили улицу, но живые, что прятались в домах, слышали лишь шёпот. Они затаили дыхание, крепче прижимая к груди амулеты. — Слышишь? Они там… Они веселятся… — прошептала дрожащая женщина, прижимая к себе ребёнка. — Не смотри в окно! — шикнул кто-то другой. Тем временем духи уже разбирали остатки подношений, бережно складывая угощения в рукава своих одежд. Даже те, у кого не было тел, пробовали лакомства, впитывая их вкус в саму сущность души. — Вот бы каждый день можно было так! — Тогда это уже не было бы чем-то особенным, — заметил Ци Жун, направляясь дальше. Они снова двинулись в путь — десятки огоньков, мерцающих в ночи, образовывая за Ци Жуном длинную процессию. — И куда мы теперь? — Туда, где нас ждут. — Кто нас ждёт? — Посмотрим… — улыбнулся он. Ночь в городе выдалась тихой, слишком тихой. Лишь редкий ветер раскачивал фонари, бросая колеблющиеся тени на стены домов. В воздухе пахло ладаном, свежими подношениями и едва уловимым холодом, который приносили с собой духи. Где-то вдалеке затянулись колокольчики храма, оповещая, что праздник призраков достиг своей высшей точки. Ци Жун шагал вперёд, держа в руках свой фонарь, а за ним мерцали огоньки душ. Некоторые шептались, некоторые напевали тихие, забытые колыбельные. — Слышите? — вдруг спросил один из духов. Все замерли. Вдалеке, за углом узкого переулка, раздался слабый, еле слышный всхлип. Ци Жун остановился, слегка повернув голову в сторону звука. Огоньки замерли вместе с ним, их лазурное свечение стало ровнее, приглушённее. — Кто-то плачет? — спросил один из духов, вытянувшись вперёд, будто пытаясь разглядеть источник звука. — Может, ребёнок? — предположил другой. — Ой, а вдруг это такой же, как мы? — прошептал самый маленький дух, сжимая свою свечу. Ци Жун не спешил отвечать. Он просто шагнул вперёд, направляя свет фонаря в переулок. Там, прислонившись к стене, сидел ребёнок. Худенький, дрожащий, с всклокоченными волосами и испачканным лицом. — Эй, ты чего тут? — раздался голос одного из духов. Ребёнок вздрогнул и поднял голову. Его глаза расширились от ужаса, и он забился в угол, пытаясь слиться с тенью. — Ой, боится… — тихо произнёс один из духов, словно ему было жаль. Ци Жун медленно присел, ставя фонарь перед собой. Свет окрасил переулок в мягкие лазурные тона. — Ты здесь один? — спокойно спросил он. Ребёнок не ответил, но его дыхание сбилось, и он прижался к коленям, стараясь сделать себя как можно меньше. — Если бы он был таким же, как мы, он бы не боялся, — заметил один из духов. — А вдруг он нас не видит? — предположил другой. Ци Жун молчал. Он внимательно всматривался в ребёнка, словно пытаясь разгадать, почему он оказался здесь. Его одежда была рваной, на руках виднелись грязные следы, а на ногах — ссадины. — Ты голоден? — спросил он наконец. Ребёнок слегка приподнял голову, но всё ещё не решался говорить. — Хорошо, — выдохнул Ци Жун, беря несколько конфет из фонаря. Он протянул их ребёнку, не приближаясь слишком близко. — Это же подношения духам, — шепнул один из огоньков. — Разве духи не могут поделиться? — спросил другой. — Хах, а мы хорошие духи, — усмехнулся третий. Ци Жун лишь хмыкнул, но не стал ничего говорить. Ребёнок медленно протянул руку и нерешительно взял одну конфету. Осторожно развернул её и отправил в рот. Глаза его расширились. — Сладко? — тихо спросил один из духов. Ребёнок быстро кивнул, даже не осознавая, что ответил кому-то, кого, возможно, не видел. Ци Жун поднялся на ноги, убирая фонарь обратно в руки. — Идти можешь? Ребёнок снова кивнул. — Тогда пошли. Ребёнок замешкался, не зная, стоит ли доверять этому странному человеку с призрачным светом. Но его желудок говорил за него. Он осторожно поднялся на ноги и последовал за Ци Жуном, чуть поодаль, но всё же не отставая. А огоньки душ радостно завертелись вокруг, шепча между собой: — Теперь у нас есть ещё один! — Да он же живой! — Ну и что? Он с нами, значит, наш! — Интересно, он останется? Ци Жун лишь усмехнулся, но ничего не сказал. – Последним живым ребёнком, что я брал, был Гуцзы, – тихо произнёс Ци Жун, его голос эхом разнёсся среди гуляющих духов. Некоторые из них сразу же замолчали, уловив перемену в его тоне. Другие, напротив, зашептались ещё сильнее, раз за разом повторяя это имя – Гуцзы, Гуцзы, Гуцзы… Словно имя, произнесённое в присутствии мертвых, обретало особый смысл, становясь чем-то вроде заклинания. Ци Жун продолжил идти, но мысли его были далеко. Его последние мгновения в том теле, его последняя попытка удержаться в живом мире – всё это вернулось к нему вместе с воспоминанием о мальчике. Гуцзы. – Гуцзы?.. – переспросил один из духов, маленькая девочка, что шла рядом. – А кто это? – Тот, кто теперь служит Лан Цяньцю, – ответил Ци Жун, не поворачивая головы. Духи загудели. Они знали это имя. Лан Цяньцю – судья, палач, тот, кто в их мире значил почти столько же, сколько сам Хуа Чэн. Но Гуцзы? Кто бы мог подумать, что кто-то из живых детей мог бы так близко соприкоснуться с миром мёртвых? – Он был последним, кого я забрал с собой. – Почему? – не унималась девочка. Ци Жун усмехнулся, но в его усмешке не было веселья. – Потому что это была моя последняя возможность жить. Дети замерли. Они не сразу поняли смысл сказанного, но что-то в голосе Ци Жуна заставило их ощутить странный холод, не похожий на обычную ночную прохладу. – Ты… ты ведь был в теле его отца, да? – вдруг догадался один из духов. Ци Жун молча кивнул. Теперь все смотрели на него по-другому. Одни – с восхищением, другие – с настороженностью. Ведь они знали, что значит потерять своё тело, потерять свою оболочку. Они знали, что значит быть всего лишь голосом в темноте, всего лишь слабым огоньком, который легко может развеять ветер. – Как это было? – тихий голос нарушил тишину. Ци Жун посмотрел на спрашивающего духа – мальчишку, которому на вид было не больше десяти. Его глаза светились странным интересом. – Странно, – ответил он. – Сначала я не понимал, кто я. Чувствовал себя не в своей коже, в прямом смысле. Но потом понял: это тело не моё. Оно не принимает меня. Оно хочет избавиться от меня. – А Гуцзы? Он знал? – Нет. Он думал, что его отец вернулся. Тишина. – Но это было ложью, – продолжил Ци Жун. – Он хотел верить, но даже ребёнок чувствует, когда что-то не так. – И что ты сделал? Ци Жун усмехнулся. – Умер. Духи молчали. – Меня не убили сразу, – пояснил он. – Сначала меня сварили в котле. Некоторые духи, что помнили свои мучения, поёжились. Они знали, что значит сгореть, утонуть, раствориться в кипящей воде. – Но ведь ты всё ещё здесь, – тихо сказал кто-то. – Да, – кивнул Ци Жун. – Потому что я не мог исчезнуть. Он поднял взгляд к небу. – Вы тоже. Дети переглянулись. – Мы ведь и не собирались, – хихикнул кто-то. Ци Жун усмехнулся. Духи вновь заговорили – их голоса смешались, стали бессвязными, но уже не такими тяжёлыми. Они снова улыбались, смеялись, играли друг с другом. А Ци Жун продолжал идти, не оглядываясь назад. – Он понял, что с его отцом что-то не так, лишь на следующий день, но ничего не сказал, – голос Ци Жуна звучал ровно, но в нём угадывалась усталость. – А потом я снова "умер". Почти исчез. Духи внимательно слушали, затихшие, словно боясь спугнуть что-то важное. – Закрыл его от огня в Небесной Столице. В этот раз тишина была долгой. Лишь слабый звук потрескивающих фонарей напоминал о том, что они ещё здесь, среди старых домов и полупустых улиц. – В Небесной Столице? – переспросил один из духов, маленькая девочка, что до этого просто шла рядом. – Там, где живут небожители? – Да, – кивнул Ци Жун. Духи зашептались, некоторые ахнули. Их голоски снова смешались, превращаясь в поток бессвязных реплик: – Там ведь небожители! – Но они не любят призраков… – Разве нас не сожгли бы там на месте? – А он не испугался? Ци Жун покачал головой, выслушивая все вопросы, но отвечать сразу не торопился. Он вспоминал тот день. Запах гари, крики, боль. Как его тело трещало от жара, как он чувствовал, что его сущность вот-вот рассыплется, но даже тогда он не мог оставить Гуцзы. – Он не испугался, – наконец сказал Ци Жун. – Он слишком сильно верил в своего отца. – Но ведь ты не был его отцом, – напомнил один из духов. Ци Жун усмехнулся, но без веселья. – Нет, не был, – признал он. – Но для него я был последней надеждой. – А ты? – спросил один из духов, мальчик постарше. – Ты верил, что сможешь быть его отцом? Ци Жун задумался. – Нет, – ответил он спустя мгновение. – Я знал, что это невозможно. Молчание. – Но ты всё равно его спас? – Да. – Почему? Ци Жун на секунду замер, вглядываясь в свои фонари, где дрожали светлячки душ. Почему? Потому что так должно было быть? Потому что он уже не мог сделать иначе? – Потому что… – он вздохнул. – Просто так. Духи снова зашептались. Некоторые хмыкнули, другие усмехнулись. Кто-то, наверное, даже понял больше, чем хотел бы. Они шли дальше, и ночь окутывала их своими тенями. А фонари в руках Ци Жуна мерцали, словно сами размышляя над услышанным. *** – Ты снова за старое? Вновь будешь прикрываться ребёнком? – с нескрываемым презрением произнёс Се Лянь, глядя на своего кузена. Ци Жун, рухнув на колени после удара, сплюнул тёмную, густую кровь. Она была почти чёрной, вязкой, как прокисшая грязь, и уже давно не могла быть тёплой. Всё его тело — лишь оболочка, пустая кукла, в которой не было дыхания, не было сердцебиения, не было ни единой искры живого тепла. Уже восемьсот лет. Он медленно поднял голову, глаза его горели слабым, но не угасшим огнём. Он видел перед собой лицо Се Ляня — чистое, полное решимости, но с каплей той самой непоколебимой доброты, что всегда в нём жила. Той, что всегда его раздражала. – Думаешь, я прикрываюсь? – прохрипел он, его голос был хриплым, словно давно покрытым пеплом. – Думаешь, мне есть за кого прятаться? Се Лянь сжал губы, но не ответил. – Он мой, – Ци Жун с трудом выпрямился, не обращая внимания на тянущую боль в уже давно мёртвом теле. – Он выбрал меня. Сам. Никто его не заставлял. – Он ребёнок! – вспыхнул Се Лянь. – Ему нужен не ты! – А ты знаешь, что ему нужно? – Ци Жун усмехнулся, прищурившись. – Он мог уйти. Мог отказаться. Но он не сделал этого. Се Лянь сжал кулаки. – И ты позволил ему остаться? – в его голосе не было удивления. Скорее, горечь. – А ты бы не позволил? – Ци Жун чуть склонил голову, ловя его взгляд. Тишина. – Я не доверяю тебе, – спустя мгновение отрезал Се Лянь. Ци Жун снова усмехнулся. – Как будто ты когда-либо мне доверял. Между ними снова повисла тишина. Только слабый ветер шевелил одежду, только далёкие огоньки мерцали в ночи. Се Лянь вздохнул, прикрыв глаза, а затем, будто приняв решение, шагнул вперёд. – Уходи, Ци Жун, – сказал он тихо. – Пока ещё можешь. Ци Жун склонил голову набок, изучающе глядя на кузена, а затем вдруг улыбнулся — той своей привычной, издевательской, но в то же время усталой улыбкой. – Знаешь… – он медленно вытер кровь с губ. – Мне даже интересно, сам ты в это веришь? – Скажи, если я такой ужасный, то почему не съел его? Ци Жун говорил спокойно, почти лениво, но в его голосе звучало что-то такое, что заставило Се Ляня сдвинуть брови. – Почему не съел Гуцзы? – продолжил он, чуть склонив голову набок. – Или десятки других живых детей, что приютили у себя? Он шагнул ближе, совсем немного, но в этом движении сквозило вызовом. – Я же такой плохой, злой людоед, – его губы скривились в слабой усмешке. Се Лянь молчал, но по его глазам было видно – он слушает, он не отмахивается от этих слов. Ци Жун не собирался останавливаться. – Ты же сам так считаешь, не так ли? – он медленно обвёл взглядом кузена, изучая его реакцию. – Все так считают. Что я чудовище, что я ем людей, что я питаюсь плотью живых. Он сделал паузу, давая словам осесть. – И всё же я не тронул ни одного из них. Гуцзы, другие дети – они все живы. Они ели, спали, смеялись, даже не подозревая, что я мог бы сделать с ними что-то ужасное… но я не сделал. Он отвёл взгляд, на миг глядя куда-то в сторону, но затем вновь посмотрел на Се Ляня. – Разве это не странно? Ветер качнул фонари, и на мгновение их свет дрогнул, будто сам воздух замер в ожидании ответа. Их разговор прервал детский смех. Из темноты леса показались демонята – небольшие тени, смеющиеся и переговаривающиеся между собой. Среди них был и тот самый ребёнок, из-за которого Ци Жуна избили. Он не злился. Нет. Как он мог на него злиться? Как можно злиться на того, кто даже не знал, что его поступок повлечёт за собой нечто подобное? Ребёнок выглядел таким же, как и прежде – лёгким, беззаботным, с улыбкой на лице. Он весело что-то рассказывал остальным, размахивая руками, и даже не замечал, что его присутствие словно вытягивало из воздуха остатки напряжения между двумя мужчинами. Ци Жун наблюдал за ним спокойно, без осуждения. Он уже давно понял, что нельзя ждать от ребёнка понимания всего ужаса, который способен принести этот мир. Се Лянь тоже смотрел в ту сторону, но его взгляд был совсем другим – он пытался что-то уловить, что-то понять. – Ты ведь не винишь его, да? – негромко спросил он, даже не ожидая ответа. Ци Жун усмехнулся. – Какой смысл? – сказал он тихо. – Разве его вина в том, что он просто ребёнок?.. Разве его вина в том, что ты слеп?