Вихрь замерший

Осфред подбил пуму, когда мы уже спустились с плато, но до города оставалось ещё несколько часов пути. Даже не глядя на моего спутника, я почувствовал, как его мрачная меланхолия, усиливавшаяся с каждым часом, вдруг ослабла; оглянувшись, я заметил фигуру горной кошки, замершей на склоне. Через несколько секунд она повалилась на землю. — Далеко, — пробормотал Осфред. За последние недели это был первое, что я от него услышал, если не считать плача и стонов во сне. Бесформенная клякса на снегу снова поднялась и приобрела черты пумы, неловко перевалилась через утёс и, тяжело приземлившись на бок, поползла к нам. Отвисшая нижняя челюсть скребла наст, лапы подгибались, но волокли непослушное тело. Без всякого сомнения, она была мертва. За несколько шагов до нас я услышал влажное чавканье и потрескивание. Кошка обрюзгла, её шкура теперь свободно болталась на теле, как будто её просто набросили сверху. Добыча легла у ног Осфреда, тот провёл по ней ладонью и шкура расступилась под ней, как под ножом; он снял её так же легко, как одежду с женщины, вывалив парящее на холоде тело на снег. — Мясо хищников жилистое и горькое, — сказал он мне, и я кивнул. В первый раз я услышал это от него много лет назад. Осфред свернул шкуру и без усилия поднял её, хотя наш скарб, наваленный на его плечи, тоже весил немало. Он был намного выше меня, хотя я, наверное, перерос своего отца. Осфред был настоящим божьим наместником из средневековых легенд, рыцарем господним, избранным среди достойных. Больше таких людей не увидеть ни мне, ни другим. — Пойдём. Нельзя, чтобы нас заметили люди Унии. Когда показался город, мы свернули к северу, пробираясь сквозь подлесок. Осфред приостановился у заснеженного куста с крупными чёрными ягодами и указал мне на него. — Ядовитые. Не съешь ненароком, Айлиф. Насколько я знал, Айлиф уже давно был мёртв. У парня был разум маленького ребёнка, но Осфред продлевал его жизнь, пока даже его сил стало недостаточно. Он подобрал его в год, когда пала старая империя и по земле прокатился великий мор. Меня звали Рихо. Я родился на исходе шестнадцатого века от Рождества Христова, спустя три сотни лет после мора. Осфред потрепал меня по волосам с братской нежностью и пошёл дальше, прокладывая тропу в глубоком снегу. Я помедлил, глядя на его спину. Мы странствовали вместе уже больше десятилетия. Сколько с ним пробыл Айлиф? Сколько лет в его памяти возникало бы моё имя? Каменный дом всё так же зарастал лесом, почти невидимый под сугробами. Осфред безошибочно вышел к нему, не пользуясь ни картами, ни компасом, не глядя на зарубки на деревьях, которые я когда-то оставил для себя. — Что это за место? — спросил я и получил пустой взгляд в ответ. Осфред не знал. Мы приходили сюда почти каждый год. Когда я был ещё мальчиком, он с неохотой ответил мне, что это дом его брата — изначально их родителей, хотя они жили здесь совсем недолго, укрываясь от императора и его Унии. Возможно, здесь Осфред родился. Здесь он жил, когда божьи наместники, подобные ему, всё ещё ходили по земле; этот дом застал золотой век. Пока Осфред растапливал печь, я бродил по комнатам. Дом казался оставленным второпях, совсем не тронутым мародёрами и даже временем. На полках всё так же стояли восточные статуэтки и детские игрушки из золота и кости, иконы в драгоценных окладах. Святые на них были мне незнакомы. Рядом с ними лежал деформированный заячий череп с рогоподобными выступами, валялась шахматная фигура, но доски нигде не было. В комнате наверху в постели так и лежал мумифицировавшийся труп мужчины, окружённый шёлковыми подушками и одеялами. Осфред уже положил рядом с ним свой плащ, чтобы укрываться ночью. Я прошёл к окну, стараясь не смотреть на почерневшее лицо: даже спустя многие годы после смерти оно было похоже на лицо моего спутника, и это сходство внушало мне суеверный страх с того самого дня, когда я впервые поднялся в эту комнату. Мор пожал наместников и их сюзеренов, и их слуг, и всех, кто создавал их по подобию бога. Осфред не боялся ни чумы, ни старости, но в глубине души я боялся, что смерть перейдёт на него с этого непогребённого тела. Что бог вспомнит о нём и покарает так же, как других. Этого ждал и сам Осфред. В светлые дни я видел в нём надежду на новый мор, и потому любил тёмные, какими бы они ни были. В них Осфред яростно держался за свою жизнь. На пыльном столе лежали книги. Время и насекомые не растворили текст и не истончили страницы, но языки, на которых они были написаны, были мне почти незнакомы. Как всегда, я полистал их — анатомические и ботанические зарисовки, карты и давно сгинувшие здания. Несколько томов я сунул за пазуху, впервые за годы странствий решившись на воровство у мертвецов. Никто из ныне живущих не мог бы добраться до них, кроме меня; никто не мог рассказать о них. Что-то хранило дома божьих наместников и их храмы, места их смерти и погребения. Осфред входил в них свободно, открывая путь и для меня, но его не заботили утраченные знания. Он бы не стал выносить их на свет. Комната дышала чудесами, и хотя бог не одарил меня своей благодатью, я всё равно чувствовал, что здесь их творил Осфред. От этого стыд и вина становились ещё горше. — Как твои язвы? — как всегда, он появился позади меня совершенно беззвучно. Я скинул с себя нижнюю куртку и рубахи под ней, хотя воздух всё ещё был холодный. Он не прогреется и на следующий день — камин здесь не топили с прошлой зимы. Осфред не заметил, как я прикрыл одеждой книги, и осторожно коснулся моего плеча, шеи, промял лимфоузлы — его прикосновения были приятно горячими. Последними он осмотрел мои руки, ощупывая грубые, так и не рассосавшиеся рубцы. Он делал это уже много лет, и каждый раз результат был один и тот же. — Думаю, ты здоров, — улыбнувшись, сказал он. Сейчас Осфред казался самим собой, не старым и не молодым, тем, кто когда-то вытащил меня из чумной повозки. В те годы он чаще походил на церковного воина из золотого века. Прямо под моим взглядом эта иллюзия рассеялась. Он вскинулся, с болезненной звериной подозрительностью вслушиваясь в какой-то звук снаружи, и направился к двери, так и не взглянув на труп в постели. Убийство пумы не могло надолго удовлетворить его голод, его неспособность остановиться. — Пойду в город. Оставайся здесь. В городе есть люди, которые могут тебя узнать, Айлиф. Те, из лекарского дома. Нельзя попадаться им на глаза. На месте лекарского дома давно уже разбили рыночную площадь. Скорее всего, он обрушился вскоре после того, как умер человек в спальне — узнать наверняка я не смог, пускай в прошлом году и постарался найти упоминание лекарей в городских архивах. Божьих наместников в городе тоже не было, но Осфред продолжал выслеживать их, скрываться от них, ведя бессмысленную и безнадёжную охоту на воспоминания. Порой мне казалось, что он тоскует по ним так же, как по своему брату и по Айлифу, как по дням, когда его ум ещё не поддался времени. Эти дни прошли задолго до моего рождения.

***

— Приговариваю тебя к смерти, тиран. Больше ты не бог для нас! — восклицал ярмарочный актёр, тряся чёрными патлами и нависая над толстяком с императорским скипетром. Того безуспешно закрывали собой люди в рыцарских доспехах и с деревянными мечами, но исход был ясен. Воздев руку, актёр обрушил на них божью кару, чью роль сыграло бряцанье медных тарелок, и все на сцене, кроме рассказчика, рухнули бездыханными. — И пронёсся вихрь над землёй, как испустил дух лживый император, — затянул тот свой сказ дальше. — И онемели наместники по всей земле, и погибли они. — А Мор? — спросил кто-то из толпы. — Мор сгинул, пав там же, где император и слуги его. И пришло во дворец море и поглотило их, и Бог проклял их навеки. Прислонившись к столбу, я грыз ворованный сухарь и наблюдал за представлением. Мора всегда убивали в конце, на худой случай возносили на небо как святого. Никто не решался предположить, что существо, убившее всесильного императора и всех его союзников, могло выжить после. Жаль, что я не застал сцену обретения сил — все более или менее сходились в том, что бог каким-то образом отмечал своих наместников, но как именно, оставалось загадкой. Свитки и писания об этом лежали в Оставленных церквях и замках, недоступные и для клириков, и для учёных. Обычно на актёра устремляли луч света или к нему прикасался ангел, но я полагал, что никакого света на самом деле не было. Я ускользнул с площади прежде, чем до меня добрался сборщик платы за представление. Денег у меня не было — всё забрал Осфред, чтобы пропить. До позднего вечера я шатался по улицам, стараясь не отходить далеко от кабаков, в которых тот обычно сидел, и не попасться при этом ему на глаза, если он решит перейти в бордель раньше обычного. Так я проводил время в городах все эти годы, не осмеливаясь выпустить его из вида, потому что он мог оставить меня. Он мог забыть обо мне или решить, что так мне будет лучше. С семи или восьми лет я неотлучно следовал за ним. Когда мой дом и моих родных сожгли, очищая город от чумы, у меня остался только Осфред. — Почему не зайдёшь? Я покажу тебе кое-что, — в быстро сгущавшихся сумерках лицо шлюхи выглядело нереальным, будто покрытым дымчатой вуалью. Как у Девы Марии на работах южных живописцев. — Я жду друга, — ответил я, с трудом оторвав от неё взгляд. Та пожала плечами, потеряв ко мне интерес. — У нас есть и друзья, если пожелаешь, — вскользь сказала она, но я покачал головой. Осфред зашёл внутрь минут десять назад; скоро он должен был вернуться. Из окна второго этажа вдруг раздался женский крик, но быстро захлебнулся, и я порадовался, что не вижу, что произошло с кричавшей — каким бы источенным временем ни был разум Осфреда, его изобретательность в искажении чужой плоти оставалась неистощимой. Послышались звуки потасовки, которые, впрочем, быстро затихли, и мой спутник вывалился из дверей, запахивая плащ. На его лице застывала чужая кровь. — Что ты тут делаешь? — бросил он, мгновенно разглядев меня в тени. Он не выглядел раздосадованным моим непослушанием, хотя ещё четверть часа назад я бы опасался его гнева. Угадывать, что и когда могло его вызвать, вошло у меня в привычку ещё в детстве. — Пошли.

***

Дома он вручил мне по мешочку ячменя и соли и отправился спать. Алкоголь и то, что он делал с женщинами, на время перебарывали его бессонницу, и даже его сны, казалось, ненадолго становились спокойнее. В тишине я подготовил кашу на завтра, залив зерно водой и задвинув горшок глубже в печь — если растянуть ячмень, то его мне хватит ещё на несколько дней. Потом процедил ягодный отвар, угольно-чёрный в свете лампы. Как всегда, мне подумалось о том, какой была жизнь в этом доме много лет назад, но вообразить её я так и не смог. Мне не хотелось представлять её такой же тягостной, как сейчас. Золотой век должен быть другим; Осфред рассказывал мне о его последних днях, но сказки и легенды звучали правдивее его свидетельств. Жаль, что мне никогда не увидеть те времена своими глазами. Наверняка скоро я не смогу войти ни в Оставленные церкви, ни в дома и замки наместников. Когда я поднялся на второй этаж, Осфред спал. Ворот его рубахи раскрылся, и в воздухе стоял жаркий запах пота. Плащ так и валялся у изножья. Если нам приходилось ночевать без костра, Осфред позволял мне лечь рядом с собой; в такие ночи я никогда не мёрз, но и уснуть мне не удавалось. — Брат? — пробормотал он, почувствовав моё присутствие. Я накрыл его руку своей, не став лгать. Она была горячей, как печка, озябшим пальцам было даже больно её касаться. — Ты дома, — сказал я, и Осфред кивнул. Огонь под его кожей слегка поблек, но не угас. — Рихо. Тебе надо учиться. Я не могу оставить тебя беззащитным. — Перед кем? Осфред посмотрел на меня. Он лежал, прижавшись к мумии, его голова покоилась на её иссохшей руке. Золото её перстней поблёскивало в свете лампады, как облачения катакомбных святых. — Уния. Император. Его люди… Я видел их сегодня. Если бы мой брат был с нами… — Ты их всех убил, Осфред. Унии больше нет. Уже много лет как. Его глаза на мгновение расширились, но потом он кивнул, как будто вспомнив. Бесконечная, бесплодная охота и бесплодное бегство; Уния божьих воинов и последний император до сих пор внушали ему детский трепет. Ему, пережившему и их, и средневековье, последнему своего рода и своего братства. — Я сделал, как хотел брат. Он доволен мной? Я посмотрел на тень позади него. Нечто когда-то оплавило лицо, вычернило его, и различить его выражение теперь было невозможно. Мне всегда казалось, что, умирая, этот человек был в ужасе. Узнав историю Осфреда, я надеялся, что так на самом деле и было. — Думаю, да. Да, Осфред. Ты всё сделал как он хотел. Он закрыл глаза и покачал головой. — Он попросил меня стать Мором. На самом деле не было ни света, ни ангелов. Мне не доводилось видеть его обнажённым, но и без этого было ясно, что скорее там были лезвия и кровь. Они возвращались к нему каждую ночь, вместе с бесконечной, нечеловеческой силой в его теле подтачивали рассудок. Цена благословения. Скрепя сердце и набравшись мужества, я поднёс к его губам чашку с отваром, и Осфред, почувствовав запах, взглянул на меня. Он много раз говорил Айлифу, что чёрные ягоды ядовиты, и в его последний день дал ему их отвар, чтобы мальчик — тогда уже давно мужчина с разумом то ли ребёнка, то ли зверя — уснул навсегда. — Пока ты всё помнишь, — сказал я. Какая-то часть меня ожидала, что я сейчас умру, он раздавит моё сердце, или мозг, или вывернет меня наизнанку, но Осфред взял чашку из моих рук и выпил всё. — Что я такое, если не Мор? Что от меня осталось? — Когда-то меня спас Осфред. Я знаю только его, — сказал я. Какое-то время я держал его горячую руку, в которой пульсировала кровь, смешанная со святынями и реликвиями, с кровью и телом Христа, а потом встал и не без труда открыл ставни. Я ждал, что его дух вырвется на волю и разметает на части и меня, и дом, как разметал когда-то столицу империи, что разверзнутся врата в ад или в рай, но ничего не произошло. Скоро начало светать.