Страхом и виной запивай сомнения

      Удлинённые жёлто-бледные тени проползают по полу безжизненной заправочной станции, что случается, впрочем, редко. Тихий стрёкот обшарпанных колонок и затхлый запах бензина заставляют многих проезжать это место.       Продавщица только рада такому скверному потоку автомобилистов и прочего сброда. Большим дядям не хватает бумажек ни нанять охранника для задрипанной станции, ни хоть бы заправщика, так что она коротает ночи в одиночестве. Я, конечно, не считаюсь.       А я только и рад составить ей компанию – рад её приторному отчаянию, безысходности, печали… Всё это так и сочится из неё. Даже сейчас, когда она пучит глаза во тьму, на меня, но не видит. Не замечает. А я пью её. Пью её всю. Упиваюсь…       Она оттягивает пальцем край дырки на свитере под синим фартуком, растягивая выбившиеся нитки. Цокает розовой жвачкой и зевает, глядя в часы на прилавке, – ей жутко хочется спать.       Привычное перебойное жужжание холодильников нарушает скрип облупившейся двери. За стеллажами со снеками кто-то цокает каблуками. Вытягивая голову, продавщица углядывает блондинистую макушку. А вот мне из дырищи на потолке прекрасно видно даже мордашку.       – Тут кофе есть вообще, а? – к продавщице обращается девица не старше её самой, с ярко-синими тенями и блестящими губами. Кого только ни принесёт сюда в третьем часу.       В лучах ночных огней тот странный набор покупок, что девица выкладывает на прилавок, заставляет продавщицу разлепить глаза с комочками туши. Перед кассой лежит пачка луковых чипсов в кричаще-яркой упаковке, библия и три восковых свечи, – и где она только их нашла, – и острая заколка для волос. Без кофе.       – Чего пялишься, а? Муху слопала? – ядовито-грязно вопрошает блондинка. Какие мерзкие манеры! Стервы всегда вкуснее… Только эта, кажется, пустая. Ни страхи, ни вины, ни сомнений. Зачем же ты пришла, крошка?       Продавщица нехотя потягивается, начинает пропикивать товары уставшим сканером. На кассовой стойке вырастает кучка. Блондинка суетится, тянет мятые купюры.       – Что, не спросишь, для чего мне всё это сейчас? Тебе нисколечки не интересно?       Может, продавщица и хотела бы спросить, но так уж вышло, что за свою недолгую жизнь она успела как найти, так и потерять всякий смысл. В жизни, в развлечениях, в любопытстве.       – Знаешь, С… Э-э-э… – девица наклонилась, поставив локти на стойку, и сощурилась, силясь прочесть имя на бейджике продавщицы. Надпись на нём расплылась красными чернилами и подтерлась, так что, кроме первой буквы, ничего не разобрать.       Продавщица равнодушно выгнула бровь, не собираясь представляться. Девица не растерялась. – Короче, как бы там тебя не звали. Я Эрика, кста-а-ати! Я тебе кое-что расскажу, а ты мне поможешь, ладненько?       Она оборвала свой поток так внезапно, будто лопнула. Блестящий рот так и остался открытым.       – Тут, говорят, всякое происходит, ну знаешь… – Эрика вдруг переходит на шёпот, доверительно наклоняясь к “С…”, – ночная трасса… Говорят, сюда забредает существо… Упивающийся?       Какая лакомая крошка сюда забрела! Разбавит скучную серость, в крошке-продавщице остались одни крошки... Подобравшись поближе, замираю в темноте стеллажной полки, чтобы поглядеть на сладость.       Продавщица смотрит на неё, как на отъехавшую головой, выпучив вялые глазищи. Чуть ведёт головой, и ей кажется, будто та сейчас отвалится к чёртовой матери. Хотя она всего-то хочет ею помотать. Видя, что до унылой работницы никак не доходит, Эрика продолжает:       – Я жуть как хочу его встретить! Настоящее сверхъестественное существо. Может, он даже исполнит моё желание, если я ему понравлюсь. Если не убьёт, конечно, – она добавляет последнюю строчку так. Как выскользнувшую шутку. И, сама в это не веря, заигрывающе-победно скалится.       – Зачем? – тупо спрашивает продавщица, слегка оживляясь. Эрика, приняв этот вопрос, как собственную победу, бросается отвечать.       – Ну, как. Это же сверхъестественное.       Из тени на полке с газировкой я совсем не вижу их крохотных мордашек. Грязно чертыхаясь, пучу глаза и скребу когтями.       Соблазнительно-небрежно блондинка отодвигает локоны, упавшие на плечо, будто ненароком проводя по ключице острым ноготком. Вдоль вытатуированных на латыне слов: «CITIUS, ALTIUS, FORTIUS».       – Быстрее, выше, сильнее, – осипшим голосом шепчет продавщица, точно повторяя молитву. Левую ногу неприятно-скрипуче тянет на месте давнего перелома.       – Точно, точно! – подпрыгивает блондинка, обрадованная такими познаниями, – значит, ты тоже, ну…       – Спортсменка? – тупо и отстранённо, и усталый голос её хрипит, будто это первое её слово за последние пару лет.       – Да нет же, – Эрика отмахивается, – тоже считаешь, что надо жить на полную катушку?       – В смысле?       – Ну, это же про это, – продавщица не хочет объяснять, да она бы и рта раскрыть не успела. Эрика, сверкая горящими глазами, объясняет таким тоном, каким разговаривают с недоразвитыми детками: – Про то, что надо всегда стремиться всё делать как можно лучше. Бежать быстрее, даже когда на шпильках, давить сильнее на газ, кричать громче, быть свободнее.       – Но ведь… – «С…» слегка отворачивает голову и задумывается над тем, что же хотела сказать. Язык чешется.       – Да помолчи! Для глупых объясняю: никакой длины миди, никаких коротких ногтей и одного возлюбленного, только лучшее во всём! – Продавщица поняла, что хочет сказать, но всё же не говорит. Поняла, что имеет в виду Эрика – никаких полумер и полутонов. Заправляет за ухо прядь волос ладонью, сверкая ноготками с чёрно-белым маникюром – не таким ярким, как у блондинки. – В этом моя филогогия! – заявляет в конечном счёте Эрика с таким заумным видом, что «С…» задыхается смешком.       – Ладно. И всё-таки я не понимаю, при чём здесь сверхъестественное…       – А я тебе скажу! – выбрасывая хрустяще-пустую упаковку из-под чипсов в урну под кассовой стойкой, Эрика хватает остальные покупки: библию и свечи. Заколку суёт в карман коротких джинсовых шорт, – что может быть крышесносней чего-то сверхъестественного? Да ничего! Это самое то, что быстрее, выше, сильнее. Самое оно. И вот этот уголок на раз привлекает всяких таких тварей, так ведь?       – Я работаю здесь уже два года и никогда ничего сверхъестественного здесь не происходило…       – Ну скажешь тоже. Просто ты не знаешь, как с этим «чем-то» связаться. А я знаю! – и она, нырнув себе под растянутую майку, вытягивает кусок пергамента из лифчика. – Есть у меня ритуал…       – Нет! – «С…» выкрикивает это, скорее, на автомате. Вот что она имеет в виду, когда говорит, что хочет спокойной, тихой жизни, – чтобы никогда не встречать таких отлетевших на всю голову. Никогда.       – Да брось ты! Разве самой не интересно? – глаза её горят, и, комкая в тонких пальцах с ярким маникюром пергамент, она забывает, что этот аргумент не действует.       – Нет. И если вы всё купили, то, пожалуйста… – Эрика снова распахивает блестящий рот, намереваясь застрекотать продавщицу до смерти. Но та раскрывает слепленные тушью и сном глаза и тяжело визжит. Звон голоса прокатывается между стеллажами: – Ничего сверхъестественного здесь нет!       Противно гудит лампа над левым рядом стеллажей, издыхает, моргая, ещё секунду и с щелчком гаснет. Тухнет и без того тусклый свет.       – А вот и сверхъестественное! – бодро восклицает девица, облокачиваясь на стойку.       – Мне нужно заменить лампочку, – объявляет продавщица и выходит из-за кассы. Голос её снова обыденно-тухлый, но левый глаз нервно дёргается.       Пугаясь собственных теней, она шаркает сломанной когда-то ногой мимо моих растопыренных когтей. Заглядывает в подсобку, шарит слева, щёлкает выключателем. Свет от одинокой лампочки дрожит на её бледном лице.       Почуяв сытный перекус, я всасываю уже потёкшие слюнки и ныряю в подсобку за ней. Дверь скрипит и закрывается, схоронив нас вдвоём.       Пока я упиваюсь её болезненным страхом, продавщица рыскает в пыльных коробках на секциях, и до неё доходит, что новые лампочки на верхней полке. Подставив короткую стремянку, крошка замирает. До меня доносится такое сладко-горькое разочарование, что я чуть не накидываюсь на неё, вылизав всю.       Пока она ползёт вверх по стремянке с лихостью бывалого спортсмена, переставляя руки и волоча следом больную ногу, я, причмокивая, упиваюсь её страхами, сомнениями и виной. Ах, вот бы выпить её до конца!       И тут я чувствую это. То, что уже и забыл давно. Горю адским огнём. Он пронзает моё замутненное сознание. А блондинка-то не промах! Сладкая блондинистая головка надурила ритуал и зажгла свечей, а это значит только одно. Она хочет меня! Вызывает меня!       Полыхая, я вытягиваю к крошке на стремянке когти и, замерев на секунду, дотрагиваюсь. Глажу её по спине и ныряю глубже, заполняя собой. Могу взять её всю! Я впитываю призыв блондинки и проникаю в крошку, упиваюсь её сомнениями, страхом, виной. Её тело становится моим сосудом и, – о, пустоши! – как же в ней хорошо. Она насквозь пропитана всем, что я так люблю. Я и не подозревал, сколько в ней ещё всяких мерзостей.       Коробка с лампочками летит с полки, и содержимое, треща и разбиваясь, высыпается наружу, точно внутренности выпотрошенного зверя. Я – теперь в крошке, и пора бы узнать, чего хочет другая.       – А лампочка не перегорела, похоже, – трещит ещё одна крошка, когда я выхожу из подсобки в свет. Руки её измазаны воском и пеплом. Я довольно тяну косую лыбу.       – Похоже на то… – по-крошкински хриплю я и подхожу ближе. Перед девицей раскиданы подпаленная библия, свечи, а с рук текут восковые капли. Прекрасна. – Что же тогда это было? Сверхъестественное?       – Упивающийся… – её взволнованный шёпот слаще сомнений, страха, вины. Хочу, чтобы она повторила. Повтори это. Повтори! Перекатывай язычком буковки, глотай слоги и слюни.       – Он самый, – с придыханием, ибо я уже едва сдерживаюсь, – а чем это ты здесь занималась, крошка?       – Это ты. А где… Она?       – Тело перед тобой, а… душа? Не знаю. Я её выпил. Она насквозь пропиталась… отчаянием. Но ты не такая, да?       Я подкрадываюсь к ней ближе, зажимая между телом-сосудом и стойкой, принюхиваясь к её нутру. Её, кажется, выворачивает.       – Без сомнений… Без страха… Без вины… Ты – сверх… Надо только кое-что сделать, крошка… Маленький шажок в бездну, согласна? Согласна, крошка?       Я нависаю над ней, тяну когти за её спину, укрываю, будто любовник. Вытянув из-под прилавка канцелярские ножницы, отдаю их крошке. Улыбаюсь ободряюще-нежно, пряча клыки.       – Мне нужно немного твоей сладкой крови. Вспори себе ручку, ладно? Ну же, напои меня своей кровью… Ты же этого хотела!       Провожу пальцем с длинным ногтем по её потерянному лицу. Спускаясь к ключице, очерчивая слегка расплывшуюся татуировку, сиплю:       – Сделай это, крошка. Станешь быстрее… Выше… Сильнее… Ты же этого хочешь? Хочешь?       С затхлым запахом цитрусовых духов от блондинки до меня доносится и пьянящий аромат её страха. Я принюхиваюсь, вдыхаю глубже. Сомнения… Ещё нотка страха… И самое сладенькое – вина. Ох, какая вкуснятина!       Не сдержавшись, я облизываюсь. Я был о ней лучшего мнения.       – Пойдём со мной до конца… Выпьем эту жизнь до краёв из полного бокала… Слижем последние капли с губ друг друга… Страхом и виной запьём сомнения…       До того как я заканчиваю свою искусительно-вдохновительную речь, она отстраняется, выскользнув из-под меня. Она стучит каблучками, пятясь, точно я живьём её проглотить хочу. А стоило только показать зубки! Разве ты не знала, что за всё нужно платить? Она разворачивается и стремительно идёт между жужжащих холодильников и мигающих ламп к выходу.       – Упускаешь возможность, крошка! Упускаешь…       И она выскакивает за дверь, унося с собой противную вонь духов. Но перед самым хлопком двери я всё-таки снова чую это. Едва уловимо чую. Сомнения… Страх… Вина… И всё из-за упущенных возможностей!       Может, себя ты и обманешь, но точно не меня. Мой нюх. Такое я почую и за милю. Не жить тебе по полной, если раз уже хлебнула мерзости. Будешь упиваться и упиваться. Для меня. Как моя потерянная в подсобке крошка-сосуд.       Сквозь мутно-грязное стекло я слежу за тем, как блондинистая крошка выкуривает сигаретку с незнакомым парнем, как он заправляет бак и обходит машину, и как она прыгает к нему в машину, хлопнув дверью. Выхлопная труба изрыгает горько-серый дым. Сегодня я как никогда сыт, благодаря тебе. А значит, смогу кое-что устроить. Исполню твоё желание!       – Ах, крошка… Ты так хотела брать всё, быть сверх… Сверх возможного. Может, тебе не хватало красок?       Я улыбаюсь зубастой пастью, довольный своей остротой. Тянусь к крошке пальчиком, нашептывая на ухо сквозь увеличивающиеся мили: “кроваво-красный, чёрный асфальт… достаточно ярко для тебя?”       И, выдыхая пар на стекло, восклицаю губами своей блондинистой добычи:       – Поддай-ка газу, красавчик, поедем… быстрее!