Слишком много

— Эй, Роза! Её голос зовёт. Голос уже сломавшийся, но по-прежнему такой юношеский, по-прежнему детский такой... Но она предпочитает первым делом закончить вымывать испачканный в давно засохшем багровом крюк, прежде чем обернуться на звук этот. Рядом с ней темнокожий подросток — один из воспитанников мужа — о коробку локтём опирается, руки скрещивает и усмехается. Хитро усмехается так, на манер взрослых, но губы у него юношеские по-прежнему, и женщина и сама улыбается тому, как напыщенно это выглядит. Прошли те дни, когда дети звали её "тётей" и "тётей Розой" и с годами, на её счастье, все просто стали звать её так, ни больше ни меньше. Да и дети стали подростками и молодыми людьми. Вот один из них, например... — Прикинь, походу у нас новобранцы намечаются! - он гогочет на манер наставника. Дети всегда стремятся за взрослыми повторять, вот и они также, хотя и не дети давно. Она хмурится. — В смысле? — Там караван в город заходил, видела? - юноша на выход из помещения рукой машет небрежно. — Мясник же на фарш их пустил. А у них спиногрызы были, типо пятеро или вроде того. Он их забрал. Сказал, воспитает, как нас. Роза губу кусает. У неё нет времени на слухи. Караван, говорит... Она бы знала, если бы он был. Мясник сказал бы ей. Обязательно сказал бы... Хмурясь, она хватает юношу за ухо жёсткой хваткой, сжимает кожу сильными пальцами, тянет на себя и упрекает в наивности, пока он шипит от боли и выставляет перед собой руки в оборонительном жесте. Отпустив ухо подростка, она нервно вздыхает и снова берет мокрую тряпку в руки, хмурясь и нервно поджав губы. Нужно отмыть всю эту скотобойню... Вредители и заболевания им тут не нужны. — Да ладно тебе, Роза. Ну, может правда чёрт попутал, ошибся... Ты, это, не злись только, лады? - просит он, потирая затылок как любой юноша его возраста и смотря в землю как мальчишка. И глаза у него такие, что прозвище его Бык на насмешку, на издёвку больше походит. Она смотрит на него строго пару секунд, но быстро раздражение уступает забаве. Женщина усмехается, качает головой и предлагает заняться чём нибудь полезным. Например, помочь ей с тем, чтобы оттереть колоду, залитую кровью после недавнего пира. "Ты знаешь как Мясник не любит прибирать за собой всю эту багровую баню" ворчит она, берясь за другой крюк, висящий под потолком. Бык оказывается только рад оказать воспитаннице услугу. Ему только шестнадцать, а он уже почти что на пол головы её выше... У него шрамы и мышцы, как у заядлого моряка, таскающего грузы сутки напролёт. А ведь будто бы только вчера она его впервые на руки взяла, маленького, с большими глазками... Он смотрел на всё с пугливым интересом, и держался за штанину 'спасшего' его мужчины — её мужа. Стоило ей подойти, мальчишка за ногу мужчины нырнул, обнял её своими тогда детскими ручками и недоверчиво на неё косился, поджав губки. «Не боись, малой» тогда излишне и уже так непривычно доброжелательно усмехнулся Мясник и по затылку ребёнка похлопала «Это жена моя. Она тебя не тронет». И только тогда он к ней вышел, неуверенно, но с детским доверием, и она на руки его взяла. И мальчик прижался к ней, как к большой игрушке.. — Ништяк! - в какой-то момент весело вскрикивает юноша, рассматривая один из крюков для туши. В это же время Роза хмурится, поднимая с пола кусок уха и немедленно кидает его небрежно в ведёрко для отходов. — Чёрт возьми, а ведь Мясник мне показывал как этой штукой кромсать! — Что? - она оборачивается на него, и Бык трёт затылок и машет второй рукой, как бы преуменьшая значение сказанного. — Да я помню мелким ещё сюда заглянул, он тут тушу резал и меня заметил. Показал как кожу отделять, даже тесак подержать дал. Хотел бы я ещё раз попробовать, когда не дохляк! — Так попроси его. — Да просил, Роз. Он всё "потом" говорил, а затем вспылил и запретил спрашивать. Не моё дело, говорит.. И вздыхает он, грустно так... И Роза знает, что слово мужа её закон для них. —... Я для тебя попрошу. - спокойно обещает она, более не оборачиваясь к воспитаннику и принимаясь оттирать саму колоду. Да... Этого юноши родителей Мясник тоже на фарш пустил. Но ни он, ни она ему об этом так и не сказали... Зачем, если Бык наставника, "спасителя" своего практически благотворит? Зачем упоминать, что этот спаситель родных мальчишки и перерезал, а затем прикинулся прохожим и к себе взял? У неё сердце кровью обливается от боли и подозрений. Караван, он сказал... И "мастерская" её мужа всё равно, что скотобойня. Они вдвоём убирают её всю от крови и других органических отходов за час, и она за услугу делится с подростком вишней "пока Мясник не видит". Когда в тот же день оказывается, что демон чревоугодия действительно забрал себя пятерых малюток, внутри у неё что-то обрывается. В который раз, впрочем. А она всё не привыкнет...

«Берёшь ребёнка, протаскиваешь его через ад. Если он выживет — от него будет толк. Либо мы выбьем из них всю дурь, либо этот мир. И лучше мы, потому что мир слабых ох как не любит»

Она отвечала за порядок среди юных воинов — парней и девушек. Она учила их всему, что знала сама, и училась чему-то у них. Она следила за оружием и продовольствием. За тем, чтобы их не атаковали ночью, пока все эти дети спят. Здесь, в столице она телохранитель, учитель, воспитатель, ночной сторож, няня, порой доктор, реже — психолог, совсем редко — повар. Но первым делом — воин. А ещё она жена демона Чревоугодия и просто Мясника. Почему же он ранил её? Не ударом или оскорблением, он ранил её действием и колким словом, к ней не относящимся. Каждый раз, когда наносил удары этим детям, каждый раз когда давал оружие в руки сломленных душ, которых пытался сперва физически, затем морально, что-то ломалось и внутри неё. Это было так давно... Что кажется, будто даже неправда. Словно страшный сон, что, посетив тебя однажды, остаётся на подкорке сознания на долгие-долгие годы, смешиваясь с настоящими воспоминаниями. Они обнимали и целовали друг друга, когда были молоды и глупы, по прежнему наивные в силу первых настолько ярких чувств. Они были подростками, едва ли переставая быть детьми, они клялись друг другу в любви и верности до конца своих дней. И теперь оба так крепко держались за петлю, на которой весели.

«Здесь все прошли через это. И знаете что — мы выжили! Что нам светило? Отрубленная бошка на пике! Тюрьма вонючая! Бордель и подворотня! Но вот мы здесь. Свободны. И очень опасны»

.... Они были детьми, и жизнь была незаслуженно беспощадна к ним. Сироты при живых родителях, возвращение к которым было хуже смерти, они шныряли среди улиц, крали пищу, носили порванные и сотню раз заново сшитые одежды старших товарищей или и вовсе те ткани, которые местные жители выбрасывали как мусор. Эти же местные звали их оборванцами, гнали прочь из-под своих дверей и окон, смеялись над ними и бросали в след тяжести. Одно из самых неприятных воспоминаний из детства — то как камень попал ей прямо в глаз. В тот миг весь мир на секунду погрузился во тьму, и она даже подумала своим детским сознанием, что умирает и что это хорошо. Уж лучше это, чем мучиться, чем всё это. Её бы закопали такие же беспризорные дети в небольшой безымянной могиле на окраине без креста или надгробного камня, может, только веточку поставили бы в напоминание о том, что здесь покоится маленькая девочка. Но этого не случилось. Её сердце продолжало биться. А глаз болел ещё очень долго, и другие бездомные мальчишки советовали радоваться, что его вообще не выбили. Так что днём она была не в силах искать пропитание — жевала что придётся, а ночью тихо, чтобы не разбудить жильцов дома, у которых тайно спала на чердаке, плакала ночами в углу на принесённой с собой соломе, растирая покрасневшее глазное яблоко, от чего оно болело ещё сильнее. И так целый месяц, пока её, наконец, не отпустило полностью. Сейчас, много лет спустя, этот глаз видит хуже, чем второй. Они были детьми улиц. Они бились за место под обжигающем солнцем, как животные в дикой природе, презирая тех, кто окружён заботой каких-то там взрослых, которые были глупы и так жестоки к ним. Это было нечестно... Нечестно, что у кого-то было то, о чем они и мечтать не могли, нечестно, что тот, кто имел, не ценил этого. Дети не жестоки сами по себе, их такими делают взрослые. Однажды она была свидетельницей сцены, от которой ужаснулся бы любой, а для них это была обыденность. Просто реальность, жестокая, но реальность. Мальчишка лет семи, стремясь повторять за родителями или другими старшими членами семьи, насмехался над более старшими мальчиками, оборванными и сидящими на ступенях какого-то старого здания в своих грязных и сотню раз перешитых одеждах. Она тогда, боясь всего живого, пряталась за колонной ещё с момента, как мальчики пришли, и ждала, когда они уйдут. Они — сироты-беспризорники — были как дикие звери, боялись людей и чаще стремились не вступать в контакт. В тот день что-то поменялось. На минут десять, но поменялось. Может, один из мальчишек тех посчитал ребёнка младше неопасным, может, чаша терпения его была уже полна, и отчаянье, презрение и обида переливались черёд край. Но он вскочил с места и ударил младшего ребёнка, тот упал и заплакал. Когда старший продолжил бить — начал кричать, и к товарищу присоединились другие два оборванца. Они потащили его вглубь улиц. Плачущего, брыкающегося, кричащего и зовущего маму. У них никогда не было родителей, а если и присутствовали в жизни ребёнка, то были хуже дьявола. От этого злость внутри разгорелась ещё сильнее. Она почему-то последовала за ним и в глуши заброшенных домов смотрела, как мальчишки душили младшего ребёнка чем-то вроде верёвки или крепкой ленты. В один миг её заметили, и остановились. Один из них бросился к нежелательному свидетелю, но, оказавшись в паре шагов от неё, остановился, заглядывая в зелёные глаза с воспалившимися от нехватки сна капиллярами. Она не бежала от него, она стояла там, сжимая в пальчиках края серого оборванного платьица, больше походящего на мешок, и смотрела на него знакомым не по наслышке мальчику взглядом — забитым и таким уставшим. Ей повезло в каком-то смысле. В каком-то извращенном, как и вся ирония судьбы, смысле. Маленькую жалкую девчонку, тощую и шуганную, не обижали такие же, как и она, беспризорники, и почти не трогали взрослые. Вот и этот мальчик, посмотрев в её глаза пару секунд, развернулся и крикнул остальным двум «Своя!» или что-то вроде того. В детстве она и не понимала, не думала особо, что значит это "своя". Ну своя и своя, главное, что не гнали и палками не били. А оборванец вернулся к друзьям. И они закончили начатое. А она просто стояла там и большими воспалившимися глазами смотрела за тем, как жизнь покидала уже слабое тельце мальчишки. Что самое ужасное, это то, что она в тот момент стояла там не от переполняющего юное сознание ужаса. Не от непонимания, что такое смерть. Нет. Не хочется признавать спустя десятки лет, но тогда странный восторг пронзил её крохотное сердце. Тот, кто принижал их, наконец получит по заслугам!.. Кажется, когда всё было кончено, она даже похлопала пару раз своими ладошками. Тогда это казалось правильным, казалось справедливым. Почему они должны терпеть побои и подвергаться риску смерти каждый день, выкарабкиваться их любых жизненных передряг, а соплякам, вроде него, нужно только заплакать и позвать маму, чтобы весь мир оказался за каменной стеной плеч родителей? Он умер там в тот день с удавкой на шее лишь потому, что был другим. Трое мальчиков, смотав верёвку и бросив поверженного врага там же, направились обратно из квартала. Один из них, уже другой, остановившись рядом с девочкой, как будто о чём-то задумался, в чём-то засомневался. А затем взял её за руку и повёл за ними, а она послушно пошла, и уже в четвёртом они покинули улицу, покинули квартал, ушли далеко-далеко, молча и испытывая такое неправильное чувство справедливости. Тем же вечером они с этими мальчиками снова разбежались. Они только дали ей кусок стащенного откуда-то пирога, она же не смогла ничем с ними поделиться. С тех пор они виделись лишь пару раз, один из которых был тогда, когда старшего из мальчишек юношей повесили уже за что-то вроде кражи. Она стояла в глубине ликующей толпы и — нет, не плакала — проклинала всех тех, кто радуется смерти ребёнка. А также крепко сжимала чью-то чужую руку, крепко сжимала, зная, что тот испытывает схожее чувство. Ей повезло чуть больше других сирот... Её не трогали такие же, как и она, беспризорники. Иногда местные жительницы, вероятно, из смеси презрения и жалости, давали ей еду, и она снова плакала уже от благодарности. Она часто плакала в детстве на самом деле. Лет до семи точно. О ней никто не заботился, как и о других таких же. Никто. Пока не появился он, и жизнь, словно смиловавшись, будто бы стала чуточку легче. Ему было восемь, а ей шесть, когда он — совсем мальчишка, такой же, как и они, взращённый улицами — появившись словно из неоткуда, отсёк руку мужику, который хотел ударить её за стащенный с прилавка хлеб. Кажется, тогда она впервые увидела отсечённую конечность и кость в мясе. Крови было так много... Но даже тогда она не испугалась. Не до этого было. Крики и проклятья доносились в след, а они с мальчишкой, ни о чём не думая, вместе бежали улицами, плутали кварталам, которые знали лучше алфавита и лучше места, которое могли бы назвать домом, плутали, чтобы сбить след. Он уводил её за руку от тех, кто считает себя образованными людьми и при этом грозится вздёрнуть ребёнка на виселице. Они бежали. И тем же вечером на закате, прячась в сыром холодном подвале какого-то старого амбара, сидели, прижимаясь спинами друг к другу. Он мокрой тряпкой чистил свой стащенный откуда-то тесак, который с трудом мог удержать в своих худых детских руках, а она сидела, сжимая в тощих пальцах батон хлеба и ближе прижимаясь к незнакомому мальчику, который, она была уверенна, спас сегодня ей жизнь. Тогда, посомневавшись, она отломила половину от батона и молча отдала ему. То был их первый совместный приём пищи, и с тех пор они больше не расставались. Порой ей казалось, что он её ангел-хранитель, не сумевший со стороны наблюдать за страданиями подопечной и обратившийся человеческим мальчишкой из плоти и крови. Таким же худым, грязным и растрёпанным, но верным и таким тёплым. С ним жизнь, казалось, стала чуть легче.. По крайней мере у неё появился кто-то, к кому она могла прижиматься холодными зимними ночами, кого держать за руку когда было очень страшно. Руки у него были действительно тёплые... Когда он обнимал её, все проблемы, казалось, уходили на второй план. Она любила брать его за тонкие запястья и прижимать его грязные ладошки к своим щекам. Он защищал её, а она была просто маленькой девочкой, которая едва ли могла что-то дать взамен, но он всё равно не бросал её, как все другие. Они уже вместе прятались по заброшенным зданиям, ночевали в подвалах и на чердаках, сидели на крышах, любуясь закатом, и гуляли по пристани. Она просила держать её за ручку, и он держал. Тогда же он начал менять и её. Он журил её за слезы, хмуря бровки и надувая детские губы, говорил, что она "совсем как девочка", по-мальчишески приказывал собраться и перестать "корчить из себя бабу". Проблема была только в том, что она и была бабой. Сопливой, мечтающей о принце на белом коне девчонкой. Но жизнь не сахар, она уже тогда привыкла. В конце концов, какой-то принц ей всё-таки достался. Лучший из всех возможных. И она пыталась успокоиться, да выходило худо — она, нахмурившись бровки, смотрела в песок под собой, старалась быть сильной, но слезы так и текли по её впалым щекам. Тогда он садился рядом на корточки и сам стирал бисерины слез с её кожи, продолжая бранить её. «Да ну, чего ты? Слезы тебе не помогут! Давай я научу тебя, как не плакать, хочешь?». Она кивала ему, глотая слезинки, и он крепко сжимала её в своих худых ручках. Его объятия успокаивали её лучше любых слов и любых успокоительных трав. Скоро она действительно перестала плакать так часто. К восьми и вовсе не плакала. Ему было десять, а ей исполнилось восемь, когда они перестали избегать таких же сирот, как и они, и стали сбиваться в группы. В стае, говорят, жить легче... И им действительно снова стало. Иногда удивительно, насколько организованными могут быть дети по сравнению с тем, какими глупыми и наивными их считают взрослые. Сперва их было только пятеро, скоро стало пятнадцать. И они вовсе не были наивными: не доверяли взрослым и новичкам, а только "своим". Лишь тогда девочка начала понимать значение это слова. "Свои" — это те, кто не сдаст и прикроет, кто поделится припасами и при случае не убежит, поджав хвост, а заступится за тебя. "Свои" — это друзья и семья. Только она ещё долго не понимала, почему её так назвал тот мальчик в тот день... С возрастом пришло понимание, что они оба были беспризорниками, и это означало их солидарность. Он был самым старшим в их маленькой стаи, он крепче всех держал тесаки в своих мальчишечьих руках и был тем самым старшим братом для всех них, кто всегда заступится и прикроет. Они все шли за ним сперва лишь из отчаянья, затем из чувства сплочённость. В каком-то смысле они были семьёй... Маленькой и жалкой. Но они всегда могли положиться друг на друга. Особенно они двое. Кто-то сказал бы, что они росли как брат и сестра — самые близкие друг другу люди. Но это не совсем было тем... Когда им было четырнадцать и двенадцать, они гуляли по ночным улицам жестокого города, держась за руки. Это уже не было тем, когда он уводил куда-то младшую подругу. Тогда, казалось, не было времени думать о любви, они все просто пытались выжить. Но что ж поделать, если у подростков есть привычка влюбляться первой нежной любовью? Просто в какой-то момент она зачастила целовать его в щёки и лоб по любым малейшим поводам, и другие беспризорники, их друзья, смеясь, уже женили их. Она всегда смущалась и лицо ладошками закрывала, он же журил их, как старший брат, и они смеялись только сильнее. А во время одной ночи, когда все спали, сбившись вокруг костра, они сидели двое 'на карауле' и он поцеловал её. Ну, как поцеловал — просто также, как и она невинно, чмокнул в губы, тут же покраснел и уставился в песок под коробкой, на которой они сидели. И закрутилось. В какой-то момент жить стало уже совсем не страшно. По-прежнему сложно, но не страшно. Смеясь, он поднимал кубок с дешёвым вином, конечно же украденным, и с гордо поднятой головой заявлял, что этот мир ему ни по чём, и раз уж они все здесь рано или поздно умрут — так пусть живут все как последний день. Они смеялись и целовались, и обнимались, и танцевали под дождём или на безлюдной пристани просто потому, что были пьяные и молодые, и юные... И влюбленные. Впервые она попробовала алкоголь под его "покровительством", да так попробовала, что потом, по рассказам других ребят, едва на ногах держалась, едва говорить могла и расцеловывала его тёплые руки и щёки. Впервые именно он научил её как пользоваться оружием, как резать мясо, тогда ещё животное. Впервые она убила тоже благодаря ему. Вернее, ради него. Тогда им было шестнадцать и четырнадцать. Их лагерь накрыли, чёртовы солдаты спалили укрытие ночью, когда никто не был готов к нападению. Многие из них бежали, двух убили, а его и ещё пару мальчишек схватили. И пока ребята оплакивали погибших, она не собиралась так просто отдавать его в руки палача, знала — ему грозит петля. Другие боялись идти — солдаты - не горожане, они вооружены до мозга костей, — и она не могла их винить. Тем ни менее они согласились подстраховаться её, и так под покровом ночи, пока все прятались в тенях, она прониклась в темницу. Тогда, увидев его за решёткой, она впервые за много лет захотела заплакать, уже от радости за то, что он жив, и она может видеть его, говорить с ним, дышать одним с ним воздухом. Они схватили друг друга через решётку, переплели пальцы вместе и прижалась лбами друг к другу. Уже не было стыдно перед другими пленёнными друзьями, сидящими тут же, да и, честно говоря, всё и так давно всё знали, понимали, просто видели. Ей нужны были ключи, чтобы вытащить их. И впервые в жизни она взяла в руки нож, как он её и учил, и резанула им по горлу охранника, чтобы открыть решётку. Стоило отвориться решётки, ключи со звоном упали на пол из её рук и она кинулась ему в объятья, в которых хотелось раствориться. Руки у него тёплые такие были, в тот момент почти обжигающие... Но другие пацаны их схватили и уже весело пообещали, что когда они все выберутся — тогда их двух и поженят обязательно, а сейчас бежать надо бы. И они бежали. И тож... Когда им было семнадцать и пятнадцать, он спросил у неё, станет ли она его женой. Забавно вышло и совершенно спонтанно: они грабили, а за ними явились солдаты. Да уж, снова миг, полный адреналина. К тому моменту они уже осмелели, уже обросли мышцами и понабрались дерзости, и стычки такие не заставляли их бежать, а лишь распыляли их буйный юношеский дух. Действовать надо было решительно, и они действовали. Просто так вышло, что посреди всего этого хаоса он снова взял её за руку и, заглядывая в самую душу своими карими глазами, спросил «Станешь моей женой?». Вот так просто. Без кольца, уединённого романтичного места и иных бредней, по которым так сохнут неженки, выросшие на романах. Потом он говорил, сидя напротив, усмехаясь и отпивая свежей воды сразу из кувшина, что должен был сделать это — спросить — на случай, если они не выберутся из этой передряги живыми. Но они выбрались, так что на подумать у неё хоть вечность — он ждать до последнего вздоха готов. «А чего ты хочешь, чтобы я твоей женой была?» усмехаясь, спрашивала она, закинув ногу на ногу. Он лишь пожал плечами и прямо ответил: «Хочу, чтобы только я всегда мог тебя целовать и любоваться тобой». Подумав об этом, она поняла, что, в принцепи, тоже хочет. И она стала. Спонтанно и несерьёзно. Вот, собственно, и всё. Причина, по которой и по сей день в одной из провинций их обширных земель не трогают скромный храм на окраине портового городка, заключается в том, что он находится под защитой демона чревоугодия — бесценная плата за то, что в тот момент один ещё совсем молодой священник столько лет назад, несмотря на все противоречия, согласился обвенчать двух сирот-преступников, скрепив их союз клятвой перед Богами. В тот день ему было двадцать, а ей исполнилось восемнадцать. Они клялись друг другу в любви и верности. Они обнимали и целовали друг друга, когда были молоды и глупы...

«А теперь ад — это мы! Мы не просто какая-то банда, уже нет! Мы достойны большего. Мы возьмём всё, что нам нужно! Если вы верите мне, то верьте как богу, как демону, как силе стихии! Как тени, которая всегда с вами! Потому что, если вы со мной... То знайте — я вступлюсь за вас!

А если нет, то я стану вашим худшим ночным кошмаром!»

Ему было двадцать пять, когда тени поглотили его, окутали разум и тело грехом, обратив в демона. С тех пор всё стало меняться и со временем изменилось почти до неузнаваемости. Сейчас она едва ли узнавала в этом мужчине того тощего мальчишку с горящими вызовом ко всему миру глазами. Кажется, мир услышал его вызов. И, оценив его, наградил, сделав тенью и обрекая её на вечные страдания. Таких, как её муж, как Мясник, обычно зовут деспотами. Жестокие и властные, не считающиеся с чужим мнением. Самое ужасное — она не помнила его имени, его настоящего имени, как не помнил никто. Такой уж нюанс проклятья, в целом ряде других... Как и много лет назад, она всегда шла за ним — теперь своим мужем — первой среди толпы. И, как и тогда, была готова ради него на всё... Теперь не только ради него. У них были эти подростки — эти дети, чьих родителей её муж убивал без зазрения совести, брал малышей в качестве подопечных и растил их как машин убийц. И они шли за ним, бежали за своим божеством, дрались за место рядом со 'спасителем'. Но первой перед ними всегда шла лишь она и никто иной. Поджимая губы, давя печаль и горе, непонимание, как же так вышло, она шла, гордо смотря в туманно будущее почти что также, как в их детстве — без знания, проснётся ли завтра вообще, но зная, что если проснётся, проживёт этот день как последний. — Тихо, чё зажглась?! - рявкает он, когда она врывается в их комнаты в злобе и, говоря честно, отчаянье. Роза — женщина физически развитая, сильная и выносливая, но сейчас задыхается, словно петлёй её душили только что. Смотрит она на него злобно, на мужа своего смотрит. И в который раз не узнает. Был караван, она узнала. Были взрослые, были люди, от которых осталось лишь мясо... И дети. Дети остались. С ними... — Зачёт тебе сопляки, Мясник? - она зло спрашивает, в карие глаза супруга смотря, словно увидеть в них что-то хочет, но видит лишь фиолетовый туман. — Шутишь? - усмехается муженёк её, хитро, как Бык ей парой часов ранее усмехался. — Это лучшие трофеи из возможных. Свежая крови, а то мы стареем, не находишь? Роза даже не говорит, что стареет тут только она... Она кулаком по столу бьёт, сбрасывает с него миску с какими-то фруктами, та с грохотом на пол падает и катится куда-то в сторону, затем к нему бросается. — Пятеро детей, Мясник, пятеро! Тебе наших мало?! Да они совсем малявки же! Он рычит, вспыляет, замахивается на неё своей большой, мускулистой рукой, она отшатывается и лицо руками закрывает... А он, задержав в воздухе кулак, чертыхается и просто опускает его, отвернувшись от неё. — Ничего... Они быстро растут. И понимает она, что в этом вопросе своего мнения у неё нет. Он же потом ещё с час ходит злой, нервный, будто это она тут его стукнуть хотела. Впрочем, Роза знает, что действительно её вина в этом, только её — он её никогда не бил и никогда не ударит. И злится, он лишь потому, что отпрянула она от него, как зверь забитый, словно регулярно он её поколачивает. Вот тебе и проверка на доверие. Тем ни менее... Той же ночью спать снова ложатся вместе. Она к нему как по привычке льнёт, как кошка в поисках ласки хозяина, он её за плечо к себе притягивает. Пальцы у него широкие, руки сильные... И тёплые. — Знаешь... Раньше мы помогали сиротам, а не плодили новых... — Ты серьёзно что-ли? Считай, им повезло! Повезло... По крайней мере, он ей предан. Это, конечно, не единственное в её глазах его достоинство, но она ценит это по-особенному. Чуть больше, чем следовало бы... Как у других бывает: прожили вместе рука об руку лет десять, двадцать, тридцать, и тут как начнётся — условная "она" допоздна условного "его" дома ждёт, боится, переживает, а у "него" вот партнёрша новая, милая, скромная, помоложе обязательно лет так на пятнадцать, а то и в дочки годящаяся. Роза такое видела, она знает и боится поэтому. Куда ж она без своего, если другую полюбит?.. Хоть с концами и в воду.... «Дура ты, Роза!» костерит он её — ей эмоции скрывать сложно, до невозможности почти что, на лице у неё чуть ли не по буквам прочитать можно, когда злится на него и когда ревнует его. — Дура ты. - повторяет он и за прядь коротких волос с грубой нежностью треплет своими толстыми сильными пальцами. Ей оскорбления не обидны - супруг всегда их не всерьёз бросает. — Ты своей головой подумай — она тебе на что? — и сама мне скажи: куда мне другая? Куда я без тебя? «Старая любовь лучше новой», слыхала, Мисс Щустриха? И усмехается так, словно сокровище откуда-то из земли отрыл. Она вздыхает, взгляд отводит и, с улыбкой борясь, бросает ему небрежно, что Мисс — дама незамужняя, а она так-то его жена. А Мясник себя по лбу ладонью бьёт и хохочет: «Нашла до чего докопаться! Чёртова женщина, обожаю тебя!». И, обхватив за затылок широкой ладонью, лбом к его лбу прижимает. И ей в конец спокойно становится. В самом деле, куда ему без неё, как и ей без него? Уже так-то и некуда. Ей так точно. У других бывает, да... И понять на самом деле несложно совсем: как у условного "него" подружка молодая появляется, так сразу к запаху их совместной жизни третий примешивается, да так, что противно становится. А что Мясник? Он кровью, мясом, палёнными волосами и ею — ею! — насквозь пропах, пропитался уже до костей смрадом этим муженёк её, как и она им насквозь пропахла. Розе — о, не обманывайтесь именем — сладость запаха роз противна. Прозвище от того пошло, что волосы у неё как кровь красные, как кровь и лепестки цветка с острыми шипами. А пахнет она древесной смолой и изо всех сил старается перебить этот запах духами, которые ей регулярно таскают её мелкие. Так что пока что переживать ей не о чём... Да, он — Мясник её — ей предан. В самом деле по гроб предан. По её гроб правда... Она-то не бессмертный демон, она смертная женщина. Уже немолодая, но по-прежнему привлекательная. И он, как супруг, "лишь поэтому", считает, что не только может, но и обязан говорить ей об этом. И как же любит она, когда, крепко и так по-собственнически сжав её лицо за челюсть в своих крепких пальцах, он целует её — как целует, едва губами касается — в щёку и почти рычит «Моя девка». И, удивительно или нет, это комплимент, и ей неиронично приятно — усмехается она ему и глаза веками прикрывает, как кошка в руках хозяина. Так он Птичку и её сверстниц зовёт, и к ней такое обращение всё равно, что напоминание, что она по-прежнему молода, по-прежнему привлекательна... Ну, ладно, для второго у них другие свои обозначения. Вернее, просто слова. Потому что демона чревоугодия бесят намёки — хочешь что-то сказать, говори прямым текстом. А ей тяжело, даже спустя тридцать лет тяжело с ним порой напрямую общаться, напрямую говорить, что волнует её. — Чё опять распереживалась? - ворчит мужчина, небрежно висок потирая и уперев вторую руку в бок, пока она в зеркало смотрит, лицо свое изучает, словно не на себя, а на двойника глядит. — Не понимаю я тебя, чесслово!.. Красивая баба, привлекательная. Кто загонять обратное будет — мне скажи, я ему лицо разукрашу, лукисту этакому. - Роза вздыхает. Она даже слова такого не знает. А он подходит и по спине её слабо стукает широкой тёплой ладонью. — Ну-ну, не кипишуй, ляля моя. А ты у меня и девок покрасивее будешь, в этом будь уверенна. Ему как-то сказали, что поддерживать он совсем не умеет. «И чё?» огрызнулся он, словно на оскорбление, и взглянул на спросившего ещё так недобро, что Роза обеспокоилась тем, что муж её несчастного прибьет на месте. Но у супруга хорошее настроение, видно, было, лишь рукой отмахнулся, небрежно бросая: «Успокаивается? Успокаивается. Чего ещё надо?! Это я ещё за слёзы не бью, ни девок, ни пацанов, ни её тем более». ... И в чём он, собственно, не прав?.. И всё-таки... Под её ведьменскими глазами всё сильнее растут фиолетовые провалы. У неё руки сохнут, и трескается кожа. Волосы с годами медленно красятся в серебро, и она с презрением отрезает локоны. Её супруг — демон, а она — обычная женщина рядом с ним, женщина, которая стареет и трескается вместе с моральными ориентирами. Разочарованная, она бросает почти ненавидящие взгляды на подопечных... И тут же сердце её тает при виде юной нежности среди всей этой жестокости. Мясник презирает любовь, называя её слабостью, но в то же время у него под боком цветёт и распускается, как цветок приветливой весной, первая любовь... Ядовитый цветок, разве что. Почти как у них когда-то... И Розе и обидно, что миновала её счастливая пора — давно уже миновала, слишком давно, — и в то же время хихикает же она тихо и более чем охотно вместе со всеми над тем, как молодые по уголками обжимаются, да в щёки друг друга то и дело целуют, когда думают, что не видит никто. А видят все. Кроме Мясника. Впрочем, Розе порой кажется, что и он видит, просто вида не подаёт. Носорог и Птичка везде вместе держатся, часто — за ручки. Он за неё вступится, она за него "морду разукрасит". И не только... Уж такая в их реальности романтика, помимо поцелуев по углам и прогулок у морской воды. Не изобьешь кого-то до кашля кровью за свою вторую половинку — какая это вообще любовь?!. Был у них раз, один неприятный раз... Выходит она, смотрит — юнцы-то её собрались вокруг чего-то и кричат, и улюлюкают, и хлопают, и подбадривают кого-то. Подходит — замолкают, расступаются. Не все, конечно, кто-то только громче начинает скандировать. Девчонка одна её за руку хватает, за собой через их толпу тянет, кричит весело «Роза, смотри, смотри чё творят! Смотри чё вытворяют, бездари этакие!» и смеётся, явно в шутку бездарями зовя. Тут они все друг друга в шутку то костерят, то колотят. — Что такое? - спрашивает строго женщина и, оказавшись "в первых рядах" видит, что подростки двух дерущихся окружили. Птичка пацана колотит как в последний раз, как до смерти забить хочет, пацан Розу как увидел - так присмирел, в одну оборону перешёл, едва руки её перехватывать успевает, а девчонке хоть бы хны. — Он у меня ножи угнал! - в весёлом крике звучит совсем рядом от женщины восторженный голос Носорога. Смотрит она на него — улыбается пацан, глаза блестят таким жестоким восторгом и такой страстной, безудержной любовью, и в воздухе кулаком он машет, за девчонку свою более. И в тот же миг вопль воздух пронзает, подростки даже дергаются в стороны, а кто-то смеяться начинает, хлопать, поздравлять.. — Оторвала! - кричит кто-то из них со стороны, перебивая криком вопль, и Роза видит кровь и волосы с куском скальпа в пальцах девушки. — Богиня! - следует за ним восторженные крик Носорога, а Роза чувствует как злость в ней закипает и, рванув вперёд, она хватает девушку за запястье, не позволяя снова схватить повалившегося от боли на песок юношу. Она редко применяет насилие по отношению к подопечным, совесть потом почти до бессонницы мучает, даже если за дело... Но в тот момент она даёт Птичке пощёчину наотмашь, прежде чем метнуться к раненному пацану. У него кровь по лбу стекает, он руками за рану хватается, лишь больнее себе делая, а женщина убирает его ладони от раны, шепча «Не трогай, не трогай, дурак, только грязь занесёшь...», а другим кричит гневно «Тащите сюда травы или другую херню, пока я сама с каждого скальп не поснимала!». Они все — воспитанники Мясника, с ними жёстко надо, особенно в подобных ситуациях. Они по-другому не понимают... И подростки бегут кто куда, кто-то остаётся, крутится вокруг неё и раненого. А Носорог к возлюбленной подбегает, по покрасневшей от удара наставницы шеке её большим пальцем проводит, нежно так трепетно, и она его за запястье перехватывает и в лоб целует при всех, так и заявляя "Да, я люблю его, и делайте со мной, с нами двумя, что хотите, а люблю я его!". Роза не делает ничего. Ей нужно помочь пацану с вырванным куском скальпа. ... Дети не жестоки сами по себе. Нет. Их такими делают взрослые. У подростков из образцов поведения только Роза с мужем, жестокие и готовые друг за друга череп любому пробить, Мясник и вовсе за любую мелочь не прочь, если не прибить, так розгами кожу располосовать. Только демон чревоугодия у них в авторитетах, жестокий, кровожадный и по-своему справедливый. Она так, фоном маячит... «Вы чё, с моей поругались?» спрашивает Носорог, потирая затылок, когда девчонка его с лучшим другом своим — Жнецом — уничтожающими взглядами обмениваются. «Вот я возьму и свалю с милым вдвоём! Подальше от всего этого...» махнув рукой, вслух мечтает девушка, завязывая короткие хвостики. Роза хмурится и предостерегает её: «Мясник тебя услышит — прибьет». А сама снова думает о том, как же эти двое на них с мужем в юности похожи... Если бы у неё был выбор бежать с Птичкой и её возлюбленным, со всеми этими юнцами прочь в лучшую жизнь или остаться с ним — она бы осталась, не задумываясь. Она любила этого человека более тридцати лет... Она не могла его оставить!.. Не могла желать жизни лучше, чем рядом со своим супругом. В конечном итоге, она была его женой. Не должны ли они быть двумя стороной одной монеты? .... Стол ломится от количества яств, от сосудов и подносов с продовольствием из разных концов всей страны. В гости в столицу третьей провинции заглянул пиратский корабль с демоном уныния и Морской Баронессой во главе! Вокруг смех, болтовня и звон сосудов друг об друга. Их подростки не очень любят пиратов, а пираты не очень любят "сопляков", но, как известно, алкоголь бодрит и распыляет. Тем более, никто же не хочет злить двух демонов, которые и так находятся не в лучших, но сотруднических отношениях? Роза не притрагивается к пище, бесцельно перемещая вилкой отрезанный от "свининой туши" кусочек мяса. Её подташнивает, и она сама не может объяснить почему. Способная определить самочувствие и заболевание своих подопечных по одному их виду, даже при уверенности подростков, что они здоровы, она отчаянно не может понять, что с ней не так. Возможно запах морской соли, исходящий от пиратов и столь острый, сбил её с толку, а может излишни шум, превышающий пределы того, который стоит обычно здесь, заставлял её разум нервничать.. А может дело в том, что она знает, что её супруг гостей угощает человечиной. Как раз таки кем-то из того каравана и кем-то из родителей пятерых "новеньких" малышей. Подперев голову кулаком, она смотрит на город с палубы корабля. Смотрит... И вспоминает как маленькая рыжеволосая девочка в потрёпанном, больше походящем на мешок платье с уставшими воспалёнными глазами стояла у самого края палубы, смотря в свое отражение и, испытывая к нему совсем недетское отвращение своей детской душой, думала о том, что там — за гранью? Легче ли там? Живут ли там или выживают также, как и здесь? Роза поджала губу, приложив руку к губам. Этот город воспитал их убийцами и ворами, он забрал их детство и растворился мечты в желудочном соке. Слишком много она перенесла в детстве. Роза не глупая, и давно поняла, что у них не было и шанса вырасти нормальными людьми после всего пережитого. И что же теперь?.. А теперь она телохранитель, учитель, воспитатель, ночной сторож, няня, порой доктор, реже — психолог, совсем редко — повар; одним словом она — мать, хотя никто не называет её так, ведь все эти дети, что она держит под крылом, не её родные, не она их рожала, и она даже не способна уберечь их от розг и иного рода наказаний. А ещё она — жена демона, и хозяйка этих земель, этого города. Города, что поглотил их обоих, всех их. В каком-то смысле, это победа. В каком-то смысле, безнаказанная воля издеваться над мирными жителями, открыто грабить их, не боясь солдат, обходящих новые банды подростков десятой дорогой — это триумф. В каком-то смысле, это месть прошлой жизни. Та самая извращённая справедливость, когда отчаянные бездомные сироты насмерть душат мальчика за то, что у него есть то, чего нет у них. — Всё для моей благоверной! - гогоча, Мясник поднимает кубок с вином, и пару капель выплёскивается с его края. Его глаза сияют фиолетовым, а на его губах капли греха. И пираты, и здешние хулиганы поднимают свои сосуды, смех доносится до неё как через плотную поверхность воды. Сама Роза поднимает свой бокал позже всех, после демона уныния, с трудом выдавливая из себя усмешку, слабую и такую болезненную. Да... Всё-таки из всех возможных принцев ей достался самый лучший... Когда она отводит взгляд, ненароком встречается со скучающей физиономией демона-пирата. Оса глаза щурит, стоит им взглядами столкнуться, почти с отвращением смотрит. Но в изгибе её губ, женщина почти по буквам читает такое знакомое «Дура ты, Роза. Дура ты». Она и сама знает, что дура... Вторая рука её напряжённо рыщет по стулу из жёсткого дерева под ней, пока не скользит вверх и не опускается на плоский живот. У Розы слишком много забот, переживаний, боли... И слишком мало его.