The Jailbird

      Ветер посвистывает в расщелинах кирпича, и лишь этот звук вместе с лёгким трепыханием занавесок напоминает о февральской стуже за окном. В спальне тепло, а в удушающем убранстве так и вовсе жарко. Огромный камин в изножье исполинской кровати затопили на совесть, так, что им одним освещается вся комната, а погреться можно в любом углу, кроме стены под окном, пропускающей холодок внутрь.       Здесь Чонгук и стоит, ёжась от новых порывов сквозняка, что ласкают его встревоженное лицо. Глазами он бегает по лысым горам вдали, кое-где покрытым пушком вековых елей. Студёный край; в короткие месяцы лета эти серые камни видели солнечный свет, но весь оставшийся год прятались под мохнатыми белыми шапками снега.       Чонгук ненавидит горы. Ненавидит тихий и пустой лес, скованные озёра и бесконечные степи. Небо здесь не было голубым: бывало серым, серо-белым, сизым, котляным в ночи, но никогда — лазурным.       Чонгук мечтает о лете. Чтобы снег исчез и на смену ему выросла высокая зелёная трава. Чтобы шелест листвы деревьев наполнил воздух. Хочет чувствовать, как припекает макушку солнце и как слепят глаза его блики в волнах рек. Он уехал бы на юг, к солёной воде и сладким фруктам.       Но теперь он навеки примёрз к этому ледяному месту.       Всю свою недолгую жизнь он провёл, сидя у похожего окна с похожим пейзажем за ним, погружённый в свои грёзы. Как он не сошёл с ума в своей башне? Наверное, ему стоило бы поблагодарить богов, что ему хотя бы сохранили жизнь, а ведь могли скинуть с одной из этих чернеющих скал, и никто бы не нашёл его на дне ущелья. Всем остальным сказали бы: «Принц был взят в плен и убит вражеским королевством» — кто бы проверил, правда ли это? Но Чонгук не хочет никого благодарить. Порой ему кажется, что лучше бы его действительно скинули с высоты или придушили в колыбельке. Так было бы лучше для всех.       Его годами прятали от чужих глаз. Сделали из него затворника, пленника башни, только бы никто не прознал его тайну. Король со всей горечью, что смог наскрести в своём проржавевшем сердце, сообщил придворным, что принц страшно нездоров, что у него редкая болезнь и, увы, престол наследовать он не может. Всё враньё до последнего слова. Чонгук чах разве что от заточения в башне, покинутый всеми, чужой среди своих родных. Мерзкий, убогий, ошибка природы, укор богам на этой земле.       Его сиделка, простая женщина с самой богатой душой и сердцем из золота, была единственным ему утешением, и любила приговаривать: «Молодого господина посадили под замок за красоту!» Чонгук посмеивался, но они оба понимали, почему он здесь. Но разве он виноват? За что его наказывают?       Конечно, насовсем семья его не покинула — голубая кровь набожна. Чонгук получил образование; он знал науки, письмо и чтение, играл на арфе, как Эвтерпа, и пел соловушкой. Писал картины, писал стихи и короткие рассказы, писал дневники, в которых изливал свою душу за неимением близкого друга. О жизни он знал из книг: читал о том, как люди любят, как ненавидят, как доверяют и предают; как живут на юге, как живут на западе и на востоке, о чём поют, о чём мечтают. Мир внизу манил своей безграничностью, но Чонгук не поддавался его зову. И тогда мир сам ворвался к нему.       Нападение соседнего королевства было по-настоящему варварским. Многолетняя вражда измотала всех настолько, что войска не щадили друг друга. Лёжа на кушетке, подпирая ладонями щёку, Чонгук за разглядыванием гобелена на стене не заметил поднявшегося за окном дыма. Лишь услышав металлический грохот по винтовой лестнице, удивлённо приподнялся и тут же испуганно забился в угол, поджав коленки, когда в опочивальню влетели два рыцаря, звеня латами. Острие меча ткнулось в переносицу, и Чонгук зажмурился, готовый принять удар.       «Сэр, похоже, это их принц», — услышал он шёпот.       ...       «Сэр, чего вы медлите? Милорд приказал убить всех, кто кровно повязан с узурпатором».       «Калеку?», — отвечал ему второй голос, низкий и надменный. Чонгука проняла дрожь. — «Думаешь, единственного наследника заточили в башне ради закалки характера? Он не принц уже давно, наследных прав он лишён и явно болен. Побойся гнева праотцов...»       «Никто не невинен, в ком течёт кровь чоновских мразей! Или вы его убьёте или...»       «Или что?» — послышались угрожающие нотки в стальном голосе. Меч ушёл от лица Чонгука и звоном прорезал воздух. — «Или ты убьёшь меня за невыполнение приказа милорда? Давай».       Густым туманом повисла тишина. Чонгук, всё ещё сидевший с закрытыми глазами, трясся в ожидании хоть какого-то звука. Хотелось взглянуть, что происходит перед ним, но страх заставлял его только жмурится сильнее.       Заскрежетал металл; кажется, кто-то кого-то ударил.       «Ну так если вместо меча можешь только своим хуем махать, то нечего и тявкать, щенок. Иди вылижи задницу милорду, авось швырнёт тебе, падали, пару косточек», — прорычал второй рыцарь.       Заслышав разгневанные удаляющиеся шаги, Чонгук позволил себе приоткрыть один глаз. Перед ним стоял упакованный в исцарапанные латы рыцарь с сияющим двуручным мечом в руках; белый плащ за его спиной повис окровавленной грязной тряпкой. Судя по разводам, им он вытирал свой меч. Взглядом принц столкнулся с глазами в разрезе шлема с поднятым забралом. Кончики пальцев похолодели от ужаса. Подавляющие, хищные глаза пронзали ледяной сталью.       Рыцарь сделал шаг к Чонгуку, и сиделка, до этого зажимавшая себе рот в углу, вдруг завизжала, роняя слёзы: «Не троньте! Не троньте господина!» Сердце принца обливалось кровью, когда он слышал отчаянные вопли преданной женщины, но вояку, похоже, они никак не тронули. — Жить хочешь? — спросил он.       Чонгук слишком быстро замотал головой, и сиделка разревелась пуще прежнего. Зачем ему жить? Он и раньше пробовал вскрыться ножом для масла, но его застали за этим делом, и с тех пор ему запрещалось трапезничать в одиночестве. Сейчас же его судьба была ясна: сделают рабом или кинут в темницу до конца дней. Это ничем не отличалось бы от его нынешней жизни.       Он видел, как глаза рыцаря растерянно округлились. Тот застыл на несколько секунд, а затем твёрдо вынес приговор. — А будешь.       Мечник развернулся к безутешной сиделке и приказал: — Метнись в покои принцессы и вынеси оттуда любое платье, которое не успели стащить мародёры. Гион сходит с тобой, будет охранять, чтобы по незнанию не убили, — он кивнул на криворотого наёмника за своей спиной. Тот, в отличие от рыцаря, оставил своё оружие пропитываться вражеской кровью; она густо капала на мозаику на полу.       Пока названный Гионом тянул за собой истерящую женщину, рыцарь сгрёб Чонгука ладонью за шею и, склонившись к нему, начал объяснять, что теперь принцу придётся выдавать себя за свою сестру, чтобы не лишиться головы, не открывать рот, чтобы никто не слышал мужской голос. Чонгук не уточнял зачем и почему он должен это делать; зловещая аура завоевателя давила на него, заставляя беспрекословно подчиняться всему, что скажут.       Его одели в старое платье сестры, вырубили, огрев тупым концом меча. А когда Чонгук проснулся, его ждала новая жизнь.       ...Чонгук усмехается своим воспоминаниям. Его первая встреча с лучшим мечником севера была хаосом, но за годы всё обрело свой порядок.       Рыцарь в награду от своего короля получил титул лорда и земли четы Чон во владение. Выдавая Чонгука за погибшую принцессу Чонсун, он укрепил свою власть браком с ним. Они жили всё в том же замке, только теперь у Чонгука была просторная спальня не на вершине самой высокой и зябкой башни — он занял покои сестры. Теперь он мог ходить, где пожелает, гулять в любое время дня и ночи в саду. Единственное, что от него требовалось — притворяться леди.       Судьба забавно пошутила над ним и его родными. Когда Чонгук родился, целители, повитухи, церковники, придворные звездочёты и оракулы — все, как один, вынесли королеве-матери приговор: грешница дала жизнь мужчине без мужественности. Королеву сослали в монастырь замаливать грехи, а за Чонгуком строго наблюдали первые десять лет жизни: вдруг молитвы матери сработают, и мальчик окончательно станет мальчиком, либо окончательно станет девочкой, но ничего не происходило. Принц вырос сильным молодым мужчиной, но никто вокруг его таковым не считал. Разочарованный отец отправил сына в башню, лишив наследства. А Чонгук... Чонгук так стеснялся себя, что даже мылся с гримасой отвращения к собственному телу. Став законным мужем женой лорда Кима, он не подпускал к себе других слуг, кроме своей старой сиделки. Лишь ей одной он мог доверять.       С самим лордом Чонгук поначалу почти не контактировал, избегая его общества, и это было взаимно. Трапезничать, однако, они обязаны были вместе, чтобы не поползли слухи, что лорд совсем чурается юной супруги. Ненависти к Киму бывший принц не испытывал никакой. Отца не было жаль, за все свои злодеяния он получил сполна. Сестру тоже: та измывалась над братом, когда он ещё не был узником высоты. Управлял замком и окрестностями новоиспечённый лорд мудро, пусть и порой жёстко, но Чонгук никогда не думал, слушая очередной указ: «Нет, я бы поступил иначе». Он со всем был согласен.       Как-то незаметно они сблизились. Чонгук даже не может сказать, когда это произошло, но постепенно тихие ужины превратились в бурные обсуждения политики и новостей. В саду он стал реже гулять один, и чаще в компании лорда Кима. Ким Тэхён был груб, но не был неотёсан, только и всего что лишён некоторой осторожности и хитрой тактичности, присущей королевским отпрыскам. Как и все воины, он был прямолинеен, неумолим и до боли честен. Чонгуку это нравилось.       Ещё нравилось, когда милорд сгибал локоть, позволяя взять себя под руку, и подстраивался под неторопливый шаг Чонгука. И когда на руках вносил в опочивальню, если ноги Чонгука уставали в женской обуви. И как наклонялся к его лицу и внимательно слушал, если Чонгук хотел сказать что-то, что не должно было дойти до чужих ушей. Как пронзительно смотрел прямо в глаза, незаметно поглаживая поцелованную ручку. Чон понимал, что Тэхён делает то, что должен делать, чтобы подданные ему верили и не бунтовали, но всё равно так глупо прокручивал в голове эти моменты перед сном, пряча тронутые краской щёки в мягкой перине.       Чонгук окончательно пропал, когда лорду пришлось отозваться на зов своего сюзерена и выйти в очередной кровопролитный поход. Раньше ему было всё равно, уехал Ким или нет, вернётся он или погибнет в сражении. Но в этот раз ему было тревожно. Он с горечью наблюдал за суетой слуг и рати, что собирали в дорогу всё необходимое, и даже не пытался как-то командовать, перекинув все обязанности на помощников. Во время сборов мужа он не видел: тот с утра до ночи просиживал в кабинете, в срочном порядке решая те вопросы, что не могли ждать его возвращения. «Если он вообще вернётся», — грустно думал Чонгук. Сон на те дни покинул его, и, пытаясь чем-нибудь занять руки, он полночи вышивал. Получалось у него всегда плохо: этому ремеслу его пытались обучить лет в четырнадцать, и наставница сильно гневалась, когда стежки у него выходили кривыми. Она всё стыдила его, что даже шестилетние девочки справляются лучше, и это Чонгука злило настолько, что однажды он не выдержал и залепил женщине пощёчину. Отец прознал, и Чонгука лишили библиотеки на три месяца, и три месяца он маялся, сходя с ума от скуки в этой поднебесной тюрьме.       К отъезду войска погода испортилась. Снег падал редкими снежинками, и мороз был сильнейший. Чонгук наблюдал за тем, как обтянутые кожей перчаток руки лорда самостоятельно поправляли седло, и как ветер трепал не укрытые плащом тёмные волосы. Сердце сжималось от мысли, что Тэхён уезжает не по управленческим вопросам, а на войну. Бессмысленную и беспощадную. Чонгук опустил голову и рассматривал камни под ногами. Поджилки тряслись, но вовсе не от холода.       В поле его зрения возникли носы тяжёлых кожаных сапог и полы мехового плаща. — Что за печаль на твоём лице? — раздалось над головой.       Так мягко и тихо, чтобы никто больше не услышал.       Чонгук честно ответил в пол, надеясь, что его признание потонет в шуме двора: — Я не хочу, чтобы вы уезжали, милорд...       Сначала ему показалось, что его и вправду не услышали, но спустя пару секунд Тэхён стянул перчатку и голой рукой обрамил лицо Чонгука, чуть сжимая прохладные щёки, и приподнял, вынуждая встретиться взглядами. Он наклонился совсем низко, так, что Чонгук мог прочувствовать жар его тела.       Лаская большим пальцем гладкую кожу, Тэхён с трудом выдавил из себя: — Я вернусь. К тебе.       Всё естество Чонгука вмиг заныло. Дрожащими руками он протянул сложенный вышитый платочек. — Возьмите, — попросил, облизывая пересохшие губы. — На удачу.       Тэхён взял платок и долго разглядывал кривую вышивку. Чонгуку вдруг стало стыдно, что он такой неумёха и не смог вышить что-нибудь красивее, и уже хотел было оправдаться, как лорд прижал платок к груди и порывисто наклонился к уху Чонгука, оставляя на нём еле заметный поцелуй. — Я обязательно вернусь, Чонгук, я обещаю, — заполошно прошептал Ким. — Жди меня.       И он ждал. Ждал почти год, жадно перечитывал приходившие от гонцов письма, адресованные дорогой супруге Чонсун — видимо, Тэхён боялся, что послания могут перехватить и вскрыть, поэтому оберегал тайну личности Чонгука. Для всех Чонгук был мёртв, а бывшая принцесса Чонсун жила в любви и согласии с лордом Кимом. Но самого Чонгука это не расстраивало: он был счастлив получить хоть какое-то свидетельство того, что Тэхён жив и думает о нём так же, как и он.       …Лорда Кима встречали как победителя. Он вёз с собой трофеи, рабов и несколько новых титулов, дарованных королём за отвагу. Ступив в замок, он первым делом велел отнести несколько тяжёлых кофров в покои Чонгука. — Мои подарки тебе, Чонг...сун-и, — пояснил он, запнувшись.       А Чонгук не мог отвести взгляда от загоревшей кожи и рубца на челюсти. Он скучал, и каждый день разлуки казался бесконечным и пустым, и ему хотелось верить, что Тэхён скучал тоже, хоть умом и понимал: тому было некогда занимать голову скукой. Каждый день разлуки для Тэхёна был борьбой, и она оставила на нём свои шрамы. И пока все праздновали победу на вечернем пиру, гулко стукаясь кубками и расплёскивая вокруг себя хмельное, Чонгук утянул Тэхёна в свою спальню.       От стеснения он не мог вымолвить и слова. Всё, на что хватило его смелости, это взять лорда за руку и усадить рядом с собой на кушетку. Тэхён не нарушал молчания, стискивал чонгукову ладошку в своей, жадно и неприлично пристально разглядывая его. — Я скучал, — выпалил лорд Ким.       Корсет, кажется, начал сдавливать Чонгуку грудь, потому что воздуха не хватало. Теплота приятно разлилась по телу, и ему стоило усилий подавить улыбку. Он по привычке опустил голову, пряча краснеющие щёки. — Ты ждал? — строго и нетерпеливо спросил Тэхён. — Ждал, — тихо отозвался Чонгук.       Руки опутали его талию, притягивая ближе. Тэхён понизил голос. — Тогда почему не смотришь на меня?       У Чонгука не было ответа на этот вопрос. Пересиливая себя, он развернулся в кольце рук лицом к мужчине, но по-прежнему не поднял взгляд. Любопытствующе провёл ладонями вдоль напряжённых бицепсов, в конце укладывая их на могучие плечи, и только тогда позволил себе боязливо взмахнуть ресницами. Кончики пальцев припекло от возбуждения. Подавляющие, хищные глаза плавили драконьим огнём.       Чем дольше Чонгук смотрел на Тэхёна, тем тяжелее становилось его нутро. Он не знал, как ещё иначе описать это чувство, но конечности будто залили свинцом, по всему телу пробежала слабость и до дрожи хорошо ныло между ног.       Чтобы отвлечься от волнующих, пугающих и навязчивых мыслей, Чонгук коснулся костяшками рубца на лице напротив. — Шрам... — скорбно и жалобно произнёс он. — Боишься? — в голосе лорда можно было уловить минорные ноты. — Уродливо, да?       Чонгук покачал головой на такую глупость: — Я боюсь, что в другой раз милорд может не вернуться... А Ваш шрам только напоминает об этом...       Секунда — чужие губы без предупреждения атаковали его щёки, напористо и нежно расцеловывая гладкую кожу. Чонгук позволил; он сразу обмяк в сильных руках и подставил лицо под шквал жарких поцелуев, звуки которых канонадой раздавались в тишине опочивальни. Сердце грохотало в груди галопом кавалерии, и он сдавался в плен чужой ласки. — Я всегда... буду возвращаться... мой принц... — Тэхён тяжело дышал, отрываясь от своего занятия, чтобы произнести это: — Потому что я обещал... Веришь мне? — Верю, — в самые губы шепнул Чонгук, прежде чем ощутить на себе всю силу рыцарской тоски.       Тэхён целовал страстно, ненасытно, толкаясь языком в податливый рот. Чонгук, не выдерживая напора, отчаянно цеплялся за плечи и пытался вторить движениям чужих губ, но, когда лорд принялся ласкать его язык, он растерялся и просто раскрыл рот, позволяя вылизывать себя.       Вся ночь прошла за долгими поцелуями, горячими объятиями и обещаниями, что принца больше не покинут.       Но долг вассала никто не отменял.       Лорд Ким ушёл в очередной завоевательный поход на юг, а Чонгуку снова осталось только ждать.       …Вчера ночью лорд вернулся.       Они ещё не виделись, и Чонгук, сам не зная зачем, надел одно из тех платьев, что привёз ему в дар Тэхён из своего прошлого похода. Стоя у окна босиком на прохладном полу, Чонгук нервно теребит дорогую ткань юбки. Он молился, чтобы чувства супруга остались прежними. «Почему он не пришёл сразу, как приехал, как было в прошлый раз?» — думает он. — «Почему не пришло ни одного письма?»       За время ожидания он весь извёлся, но хоронить мужа не смел: он обещал вернуться — он вернётся. Его тревоги успокоил раненый и потому заботливо отправленный домой сквайр, сообщил, что лорд Ким жив-здоров и что южная кампания подходит к концу, а значит, всё войско скоро возвратится. От сердца отлегло, но ненадолго — там родилось новое переживание. Тэхён не писал писем.       С другой стороны, на что Чонгук надеялся? Что такой прославленный милорд упадёт до мужеложства или ещё хуже — до связи с таким, как Чонгук? Недомужчиной. Грехом, проклятием, скверной.       Чонгук вздрагивает, стоит бряцанью железного замка раздаться за спиной. Он не оборачивается, когда слышит крадущиеся шаги, но не может сдержать удивлённого восклицания, когда его легко приподнимают над полом и, оттянув назад, ставят на меховой ковёр у камина. — Почему мой принц босиком? Простудишься.       Этот голос так давно не звучал в этих стенах, что его запросто можно было бы принять за наваждение. У Чонгука позорно трясутся коленки, и, когда он ощущает, как чужой нос зарывается в его волосы и глубоко вдыхает, ему кажется, что он вот-вот лишится чувств. Так и рухнул бы, если бы крепкие руки не прижимали его к себе. — Ждал?       Чонгук судорожно втягивает в себя воздух. Ждал ли он? Его день начинался с молитвы о здравии милорда и заканчивался ей же. Он без конца дёргал подданных, спрашивая, не являлся ли гонец или голубь с письмом. Дни без Тэхёна напоминали те, что он провёл в башне. Унылые, тягостные и пустые. — Вы же знаете, что ждал, — бубнит себе под нос Чонгук.       Жаркие губы скользят по коже от виска к шее — это ещё не поцелуй, просто касание, согревающее, разогревающее, распаляющее. В тонкой ткани платья становится душно; Тэхён прижимает к себе крепко, не давая и шанса выпутаться из объятий. Будто Чонгуку хотелось это сделать — он и под страхом смерти не отбросит от себя эти руки. Он плавится, когда в уголке губ лорд оставляет невесомый, но обжигающий поцелуй. Хочется ещё, хочется ближе, теснее, откровеннее, но дурные мысли, и так истерзавшие разум и сердце, не отпускают от себя.       Чонгук пытается звучать хладнокровно, но выходит слишком жалко: — Почему Вы не отправили ни одного письма?       Лорд так и замирает, прижавшись губами рядом с чужим веком. Он говорит тихо, прямо над ухом. — Я не мог. Все послания вскрывали. Я не мог позволить им узнать, как сильно я тобой дорожу. — Им? — Чонгук цепляется за это слово и недоумённо сводит брови. — Кому?       Хотя это, пожалуй, и не столь важно для него сейчас. Он уже услышал главное — им дорожат, за него беспокоятся, и писем он получал не по той причине, что чувства остыли.       Тэхён разворачивает Чонгука к себе и, приобнимая за плечи, произносит: — Мой принц… — он прижимается ртом к его уху и тихо-тихо шепчет: — Совсем скоро ты станешь королём. Нынешняя власть падёт, а север и юг объединятся. Я заключил договор с южанами. Их народ жаждет свержения своего короля, но и нашего они не хотят принять. Я предложил им своё войско и присягнул на верность югу. Когда падёт южная корона, настанет черёд северной, и тогда я подниму обе. Я буду править всем, и ты вместе со мной, — Тэхён отстраняется и виновато смотрит в глаза напротив. Израненными костяшками пальцев гладит прохладную щёчку и легко сдувает упавшие на лоб прядки волос. — Прости, что не писал, но о моих планах не должны были узнать.       Чонгук во все глаза смотрит на супруга. Так значит, всё это время он вынашивал план заговора, и сейчас вот-вот его осуществит? Сколько, оказывается, амбиций и холодного расчёта кроется за этим широким смуглым лбом. Взгляд падает на обручальное кольцо на пальце, и в сердце неприятно колет. Верно, как раньше он не заметил их — цель и стремление к ней? Он очередная ступенька в лестнице на вершину, что выстроил Ким Тэхён. — Я ведь отправил к тебе сквайра. Он передал, что всё хорошо? — Да, да… — растерянно отвечает Чонгук. — Так он не был ранен? — Был. Я сломал ему ребро, — видя испуг на лице принца, Тэхён спешит его успокоить: — Всё в порядке. Заживёт. Гонца бы точно перехватили и стали допрашивать, а к раненому вопросов меньше.       Чонгук поджимает губы и кивает. Нет сил заглянуть лорду в глаза, поэтому он рассматривает плетёный герб на широкой груди. Тэхён будто стал ещё больше, но всегда был огромным; или это Чонгук был слишком квёлым, как кустик в густом лесу, из-за долгих лет в заточении?       Чужая рука чутко гладит его по макушке и перебирает волосы на затылке. — Тебе понравится на юге. Там тепло, и морской ветер ласков и свеж, — Тэхён замолкает на мгновение, а потом тише добавляет: — А ещё южане свободнее… Для них мужеложство не грех. Ты сможешь не прятать больше свою личность. Сможешь быть собой.       Чонгук выдавливает из себя горькую улыбку. Если бы Тэхён знал о нём правду, он бы так не говорил. Никогда Чонгук не сможет быть собой. — Разведёшься со мной? — грустно усмехается он.       Тэхён перехватывает его лицо ладонями и наклоняется ближе, бегло произнося: — Нет, Чонгук. Я же сказал… — он вдруг замолкает. Глаза бегают по чонгукову лицу, и он твёрдо обещает: — Я никуда тебя не отпущу. — Не отпускай, — просит Чонгук, гипнотизируя пухлые губы и раскрывая свои.       Нерешительно, крадучись, Тэхён начинает склоняться ближе к лицу Чонгука, но, заметив, как нетерпеливо на него таращатся чёрные глаза, порывисто впечатывается губами в его губы. Страстно и голодно теснятся, сталкиваясь зубами, неуклюже чавкая влажными языками. Весь свет сходится на нежности чужого рта; у Чонгука отключаются слух и зрение, и всё, что его держит на краю тёмной бессознательной пропасти — ласковые губы Тэхёна. Он не сразу замечает, что чужие руки взялись за шнуровку его платья. До него доходит только тогда, когда прохладный воздух колет обнажённые лопатки. Пальцы-искорки обжигают кожу, пробегая по позвоночнику вниз. Крепкое возбуждение Тэхёна прижимается к животу Чонгука, и всё его тело охватывает трепет: от пытающихся вдыхать между глубокими поцелуями лёгких до быстро намокающей промежности.       Чонгук забылся и потерял бдительность. Тэхён щупает его между ног сквозь юбку и тут же отстраняется с нечитаемым выражением лица. До Чонгука слишком поздно доходит, в чём дело, и, когда он наконец осознаёт свою ошибку, страх ледяными цепями сковывает его грудь. — Ты евнух? — мрачно спрашивает Тэхён севшим голосом.       Кажется, чонгуково сердце перепутали с игольницей, иначе почему так тяжело в груди и не продохнуть? До ужаса страшно заглянуть мужчине в глаза; и вновь перед ним герб, только сейчас он рябит, пока веки жжёт соль. Теперь он знает, теперь его убьют, думает Чонгук, и где-то на задворках сознания эта мысль вызывает смех. Надо же, как он стал цепляться за свою жизнь; но если умирать от руки Тэхёна, то лучше бы он отрубил ему голову ещё тогда в башне, чем сейчас, когда в этой самой голове нет никого, кроме него. — Отвечай мне, — Тэхён повышает голос не сильно, но Чонгук всё равно чуть не подпрыгивает на месте. — Нет, милорд… — мямлит он и невольно весь поджимается, будто силясь стать меньше, чем он есть.       Лорд Ким молчит. Минута, что уходит у него на обдумывание ситуации, для Чонгука равняется часу. Бесконечно тянутся секунды, и пламя в камине никак не может унять дрожь маленького тела. Принц готов ко всему: к тому, что его прикажут бросить в темницу, или к тому, что его убьют на месте, и даже к тому, что его на потеху людям пустят по улице, чтобы все полюбовались на образину — но не готов к тому, что его начнут раздевать. Тэхён стягивает с него лёгкое южное платье, оставляя ткань валяться в ногах, затем снимает исподнее, представляя Чонгука совершенно нагим. Тот прикрывает руками сокровенное, от стыда и страха одна единственная слезинка катится по щеке — больше у него нет, жутко настолько, что он может лишь колотиться. Перехватывая запястья, его руки уводят в стороны, и Чонгук до крови кусает губу; его знобит, но уши смущённо горят. Как бы он ни боялся сейчас, всё-таки дорогой его сердцу мужчина смотрит на его обнажённое тело, а за лёгким пушком прекрасно видна поблёскивающая от влаги вульва. — Как это?.. — тон Тэхёна растерянный. Он не может оторвать взгляд от промежности Чонгука. — Я родился таким, — горько шепчет Чонгук.       С запястий ладони спускаются ниже и мягко обхватывают покрасневшие от холода пальчики. — Милорд, позвольте одеться… — слезливо молит принц, но не получает никакой реакции. — Прошу, не смотрите на моё уродство… — Ты поэтому был в той башне? Поэтому тебя лишили права наследования?       Чонгук болванчиком кивает. Ему хочется убежать, спрятаться, потому что по стали в голосе Тэхёна он понимает, что тот зол. Это конец для него. Он зажмуривается, готовясь сам не зная к чему.       Влажные губы оставляют поцелуй над бровью. Тэхён тянет Чонгука на себя, выпускает его ладони из хватки, чтобы обвить руками его талию. Чонгук замирает, не зная, что делать; его расцеловывают везде, куда дотянутся, мнут бока и ничем не прикрытые бёдра. Он не смеет пошевелиться, даже когда Тэхён вновь припадает к его губам, в этот раз бережно и чутко сминая пухлые половинки и слизывая железный привкус. Неожиданно подхватывает Чонгука на руки и, сделав пару шагов назад от камина, укладывает его на ложе. — Я бы хотел сказать, что те, кто так обидел и оскорбил тебя, поплатятся за это, но они уже и так давно мертвы, — Тэхён убирает прядки с его лба и очерчивает кончиком пальца контур лица. — Чонгук-и, твоё лоно не уродство, а чудо. Не надо, — он уводит руки Чонгука, которыми тот прикрыл пах, — не закрывайся. Ты красивый. Самый красивый у меня.       Чонгук не верит своим ушам. Тэхён так ласков с ним, говорит мягко и касается так, будто он может рассыпаться в его руках. Наверное, так и есть. От глаз, в которых ни намёка на отвращение или омерзение, ломает, разбивает, плавит. Его принимают, не отвергают. Тэхён не сделает ему зла. Не сделает ведь? — Вы не сделаете мне плохо? — голос подводит — больше похоже на жалобный скулёж.       Тэхён мило улыбается: — Нет, Чонгук-и, я сделаю тебе хорошо, — очередной поцелуй на подбородке, — сделаю приятно… — трётся носом о нос, — …то, что давно должен был сделать, — коротко пару раз чмокает в губы. — Прости мне мою трусость. Я не думал, что такой безродный рыцарь, как я, может быть достоин тебя.       Чонгук в удивлении вскидывает брови и мотает головой, открывая рот, чтобы разубедить мужчину. От «безродного рыцаря» он увидел больше благородства, великодушия, тепла и участия, чем от особ голубых кровей. — Вот видишь. Тебе всё равно на то, где я родился, а мне всё равно на то, каким ты родился. Ты мой любимый супруг, Чонгук-и, и мне другого не надо.       Тэхён целует напористо, со всей страстью, и Чонгук думает, что никогда ещё не любил его так сильно, как в эту самую минуту. Сукно чужого наряда грубо натирает незащищённую кожу, но он только жмётся ещё ближе к мужчине, доверчиво обнимает вокруг шеи и отдаёт всё, что чувствует, в поцелуй. Дышать трудно; они задыхаются, но не прерываются ни на мгновение, пока возбуждение накрывает пару с головой. Тэхён довольно урчит, когда язык Чонгука касается его нёба, и от одного этого короткого звука принца бросает в дрожь. Руки по-хозяйски ощупывают его тело, и он вовсе не против, сам льнёт, как кошка, подставляясь под сухие ладони. От недостатка кислорода кружится голова, и всё тело, кажется, полыхает: горит румянцем лицо, горят красные уши, горит кожа под чужими пальцами, горит внизу живота. У Чонгука хватает смелости зарыться пальцами в чужие волосы, но, когда Тэхён с мокрым чмоком прерывает поцелуй и опускает губы на пульсирующую вену на шее, он не может найти в себе силы взглянуть на него. С закрытыми глазами он откидывает голову назад и прогибается в спине — начинавшиеся как мягкие, поцелуи на шее перерастают в жадное вылизывание. Тэхён затягивает кожу в рот, посасывает, чуть щекоча зубами, и, выпустив, широко мажет языком по свежему розовому следу. Из горла Чонгука рвётся капризное хныканье — ему хорошо и приятно, но чем дольше милорд мучает его ласками, тем невыносимое становится тяжесть внизу. Он чувствует, как сильно набухла его плоть, и как обильно из него течёт.       Тэхён вдруг отстраняется и усаживается на бёдрах Чонгука, принимаясь избавлять себя от слоёв одежды. Чонгук тут же тушуется и отворачивается в сторону, стоит ему раскрыть из любопытства глаза: взгляд натыкается на откровенное вожделение в чужих глазах и испуганно падает ниже, на внушительный бугор в брюках. Только сейчас он понимает, что это вот-вот произойдёт — Ким Тэхён станет полноправным его обладателем, не только сердца, но и тела, и эта мысль заставляет его стыдливо залиться краской, хотя, казалось бы, куда ещё сильнее. Лорд, полностью раздевшись, не спешит слазить с мягких бёдер, и Чонгук тяжело сглатывает, ощущая тяжесть его мошонки на своём животе.       Затягивая в новый поцелуй и тут же прерывая его, Тэхён с улыбкой спрашивает: — О чём ты думаешь, Чонгук-и?       Чонгук молчит, изо всех сил стараясь игнорировать крепкое обнажённое тело над собой, но Тэхён берёт его за подбородок, обращая внимание на себя.       Сталкиваясь взглядом с тёмными томными глазами, Чонгук произносит, заламывая брови: — Наша брачная ночь опоздала на несколько лет.       Тэхён ухмыляется и берёт чонгуковы руки в свои, сводит вместе запястья и оставляет поцелуй за поцелуем на ладошках. — Я отработаю потраченное время, — говорит он, понижая голос, и укладывает ладони на свою шею.       Он направляет руки Чонгука своими вдоль собственного тела, позволяет прикоснуться к себе везде, и принц жадно следит за тем, как напрягаются мышцы. Они твёрдые, как камень, и Чонгука ведёт от мысли, что его супруг так силён. Ладони выглядят смехотворно маленькими на широкой груди, и он позволяет себе шалость: легонько щипает сосок, и Тэхён тут же дёргается и шипит, а на живот Чонгука приземляется капля предэякулята. В отместку лорд наклоняется к его лицу и зубами оттягивает нижнюю губу, царапает её и мгновенно зализывает ранку языком, но Чонгук не даёт ему выпрямиться обратно, утягивает в поцелуй, уже смелее шаря руками по стальному торсу. Тут и там его пальцы натыкаются на шрамы и порезы, и он мысленно сосчитывает их, скорбно думая обо всех тех разах, что возлюбленный мог к нему не вернуться живым. Словно читая его мысли, Тэхён укладывается ухом на грудь Чонгука, прямо на сердце, и прислушивается к быстрому сбитому ритму. — Самое доброе и чистое сердечко, — прикрыв глаза, шепчет он.       Чонгук чувствует так много всего и сразу: нежность, благодарность, желание и, конечно, любовь, когда Тэхён покрывает поцелуями его грудь прямо над сладко сжимающимся от эмоций сердцем. Принц сам ведёт руками вверх по мощным бёдрам и с удовольствием сжимает напряжённый зад. Забыв о смущении, он в открытую стонет, когда Тэхён поочерёдно втягивает в рот его соски. Язык кружит вокруг бусинок, невесомо щекочет вершинки, меняясь с зубами, что голодно прикусывают кожу, оставляя на ней отметины. Чонгук хочет уйти от дурманящего ощущения, но только сильнее подставляется горячему рту, так лакомо сосущему его грудь.       Под ладонями он чувствует жаркую твёрдость — Тэхён уложил его руки на свой возбуждённый член — и вздрагивает в попытке убрать их оттуда. — Не бойся, — говорит Тэхён на ухо. — Сожми его, не бойся…       И Чонгук послушно обвивает ладонями текущее возбуждение. — Вот так, умница… — чмок-награда в висок. — Теперь проведи вверх-вниз.       Член у Тэхёна горячий и толстый, и Чонгук чувствует себя очень странно, водя по нему руками. Ему стыдно — он так откровенно ласкает другого мужчину; ему приятно — это его мужчина; ему любопытно — он никогда не видел член до этого, и ему очень хочется посмотреть туда, где так пошло хлюпает. Тэхён стонет ему в плечо, и Чонгуку кажется, что он вот-вот взорвётся от перевозбуждения. Каждый хриплый низкий стон отдаётся волной удовольствия в паху, и Чонгук буквально чувствует, как из него вытекает густая смазка. Из члена тоже течёт, и он позволяет себе очертить большим пальцем головку. Там очень мокро; член дрожит в его руках, и Тэхён слишком резко подскакивает на месте, отбрасывая от себя чонгуковы руки, и нетерпеливо разводит в стороны его колени, усаживаясь между ними.       Чонгук не успевает ничего сообразить; его ноги на широких плечах, а живот покрывается слюной от влажных поцелуев. Он ахает, когда язык щекотно ныряет ему в пупок, облизывая дырочку, и его нижняя дырочка отвечает на ласку, раскрываясь, готовясь впустить в себя внушительный ствол. Чонгук уже изнемогает, никак не может собрать себя воедино — вся нижняя часть тела будто и не его вовсе, слабеет и не слушается, а лоно трепещет от каждого прикосновения. Большим пальцем Тэхён гладит его щёлочку от перегородки рядом с попкой до самого лобка, раскрывает двумя руками половые губы и касается языком влажных складочек.       Чонгук отскакивает назад, чуть не стукаясь головой об изголовье кровати. Это… слишком. Чересчур. Пальцы ног не отпускает судорога, а лишённая долгожданной ласки вагина ноет — всё просит его вернуться обратно и дать Тэхёну сделать то, что он хочет, но Чонгук колотится в сильном испуге. — Что такое? — Тэхён обеспокоенно подползает ближе и укладывает руки на сведённые коленки. — Не надо, — шепчет Чонгук. У него туман в голове, и язык никак не хочет собирать звуки в слова. Его душа будто на волоске от того, чтобы покинуть тело. — Не надо там… так… — он совсем не сопротивляется, когда Тэхён, хитро улыбаясь, раздвигает его ноги. — Я боюсь…       Но голова мужчины уже вновь между его ног, и Тэхён любовно целует распухший клитор. Чонгук сжимает в руках простыню и напрягается всем телом. Это выше его сил, наблюдать за тем, как самозабвенно Тэхён вылизывает его там, где он сам стыдился и ненавидел касаться. Как ему не противно? Как ему не мерзко дотрагиваться до него? Но лорд Ким правда целует его, так же, как целовал в губы, мокро, с языком, посасывая чувствительные складочки, прикрывает глаза и стонет, словно дорвался до самого сладкого лакомства.       Он отрывается на мгновение от своего занятия, разводя чонгуковы ноги шире, и тот рефлекторно смотрит вниз и сразу же жалеет об этом: картина перед ним раскрывается наигрязнейшая, что только можно представить. Тэхён смачно сплёвывает на подрагивающую вагину и тут же широко ведёт по ней языком, захватывая в плен своих губ клитор. Чонгук высоко стонет; удушающая тревога поднимается внутри, страх и паника. Чувство, будто он и впрямь вот-вот отдаст небесам свою душу, если Тэхён не остановится. Но если он всё-таки остановится, то Чонгук лично вырвет свою душу.       Подушечки пальцев оглаживают влажный вход, пока губы терзают сосредоточение удовольствия, и Чонгук сдаётся. Не заботясь о том, что слуги услышат их, вскрикивает и сводит вместе ноги, сдавливая голову между них. Ногти впиваются в простыню, и та опасно трещит. Комната перед глазами сливается в одну вращающуюся точку, в темноте вспыхивают огни один за другим, как звёзды, и Чонгук не чувствует ничего, кроме обжигающего рта. Он будто на сотне тлеющих углей — ощущает так много, что тело немеет, а голова пустеет. Никогда в своей жизни он не испытывал ничего подобного.       Проходит не одна минута перед тем, как сознание начинает потихоньку возвращаться к Чонгуку. Он вспоминает своё имя, кто он и где он — с кем он, он и так не забывал. Тело ватное и липкое; он пытается приоткрыть свинцовые веки, но взор остаётся затуманенным. На его губы опускаются чужие, успокаивающе нежат, пока между ног тычется что-то твёрдое. Мутной головой Чонгук слишком поздно для себя понимает, что это; Тэхён входит ужасно медленно, усилием проталкивает член всё глубже в девственное лоно, и Чонгук болезненно хнычет. Он по-прежнему не до конца в себе и только небольшой частью разума осознаёт происходящее, но новое чувство и лёгкая боль переносят в действительность. Чонгук, наконец, промаргивается: его бёдра на коленях у Тэхёна, подмявшего под себя ноги, и тот делает финальный качок тазом, попутно натягивая Чонгука на себя, оказываясь полностью внутри.       Плавно толкаясь в жаркую глубину, Тэхён не может оторвать взгляд от того, как узкое отверстие натягивается вокруг его члена, как напрягаются и краснеют от трения его края. Принц, пусть и капризно шепчет что-то себе под нос о боли, всё ещё очень влажный и продолжает течь на толстом стволе, однако Тэхён всё равно утешающе гладит поясницу, нежно мнёт бока и нагибается, чтобы оставить несколько розовых отметин под грудью. С каждым новым толчком лихорадочное бормотание Чонгука всё больше разбавляется тихими стонами, и Тэхён не скрывает ликующей улыбки. Он сам почти на грани и не продержится долго, но знать, что его любимому так хорошо с ним, до дрожи приятно.       Тугие стеночки ощутимо растягиваются, и Тэхён движется уже свободнее, ускоряет темп, меняя позицию: он упирается локтями по обе стороны от головы Чонгука, проникая под новым углом. Чонгук протяжно стонет и тут же мысленно даёт себе пощёчину. Он ведёт себя слишком неприлично, слишком развратно, слишком… — Хочу тебя слышать, — хрипло произносит Тэхён и входит резко, шлёпаясь мошонкой о ягодицы.       И Чонгук не может не повиноваться. Раскрывает рот и позволяет стону вырваться из груди — низкому, перерастающему в высокий прерывистый скулёж. Толчок — мычание. Толчок — хрип. Толчок — стон. Толчок — писк. Чонгук с удовольствием отпускает себя: ни на минуту не замолкая, он укладывает свои ноги на поясницу Тэхёна, прижимает к себе, просит брать глубже. Дырочка ревностно сжимает в себе член, не желая выпускать его из себя, и Тэхён из последних сил оттягивает оргазм, но это дьявольски трудно, когда его милый принц так сладко выстанывает его имя. Чонгук расфокусированно смотрит на то, как движется кадык под смуглой кожей, когда Тэхён тяжело сглатывает вязкую слюну, и чувствует себя таким маленьким под этим могучим телом. Его опора, его защита, его рыцарь. Тая от любви к нему, Чонгук обвивает шею Тэхёна руками и тянет на себя, чтобы мужчина полностью укрыл его собой. Разгорячённые мокрые тела липнут друг к другу, и только бёдра уверенно сталкиваются, пошло шлёпаясь, хлюпая влагой. Губы снова в плену чужих губ, Чонгук впивается пальцами в мускулистую спину, но те соскальзывают из-за пота, поэтому он просто снова крепко обнимает за шею так, что не вырваться. Их лица прижаты друг к другу, они наперебой стонут друг другу в рот, краснея от напряжения и духоты. Член вколачивается в свободное неряшливо влажное отверстие, громко хлюпающее смазкой на всю спальню, и Чонгук, срывая голос, сжимается и судорожно дёргается в сторону, но Тэхён плотно прижимает его собой к матрасу и, загнав член до упора, кончает, заполняя нутро своим семенем и слабо тычась головкой куда-то так глубоко, что Чонгук продолжает вздрагивать с жалобным писком.       …Пока Чонгук пытался собрать себя заново после очередного оргазма, Тэхён аккуратнее уложил его на подушки, лёг рядом сам и укрыл их одеялом. Прохлада комнаты остудила их тела, и сейчас Чонгук лениво водит пальчиком по шраму на боку супруга. Тэхёнова рука перебирает его волосы, и он, пожалуй, никогда ещё не чувствовал себя таким счастливым. — Я хочу увидеть море, — тихо признаётся Чонгук.       Тэхён мягко целует его в лоб: — Скоро ты будешь видеть море каждый день.       «Скорее бы», — думает Чонгук, боковым зрением замечая снежные хлопья за окном. Скорее бы задуманный Тэхёном план осуществился. Скорее бы они уехали на песочный берег. Чтобы Чонгук мог сжечь все свои шубы и бегать босиком, чтобы в воздухе пахло солью. Чтобы они с Тэхёном каждый день предавались любви без страха, что ему вновь придётся уйти на войну. И кто знает, может, Чонгук даже подарит ему дитя…       Размеренное движение грудной клетки Тэхёна под щекой Чонгука убаюкивает его, и он с улыбкой погружается в свою южную грёзу.