Плохие соседи

Джейс Талис, собственно, как и его мамаша, был отвратительным соседом. Они держали цветочную лавку с безумно безвкусным и слишком сильно бьющим по ушам колокольчиком у двери. У них не было ни звонка, ни даже ручки-кольца, что, несомненно тоже била бы по ушам, но хотя бы с низким звуком, а не с тем, что бренчит у нерадивых соседей постоянно. Каждый день к ним приходило более шестидесяти человек — все они кричали вежливые приветствия Виктору, а он лишь бурчал себе под нос и демонстративно хлопал деревянной дверью. Джейс долго смотрел ему вслед, рассматривая шаткие перила у крыльца. Он хмыкал на это и возвращался к покупателям, все так же мило общаясь и солнечно улыбаяясь. Они сажали цветы. Поливали их каждый божий день, копались в массивных одеждах даже зимой. Ремонтировали теплицу, позже превратившуюся в огромную оранжерею, и надоедали Виктору стуком молотка о дерево. Вьюны летом плелись прямо из той теплицы, проходили до серого низкого забора — Виктор как мог боролся с ними, лопатой ломая стебель, а он лишь разрастался больше. Джейс Талис смущенно чесал затылок и поправлял плетеную шляпу, извиняясь. Талис, в свою очередь, часто наблюдал за забором, как мужчина в возрасте выходил из огромнейшей мастерской с сажей на лице и машинном масле на коленях, что не были скрыты брюками — Виктор постоянно носил хоть какую-нибудь ткань на больном колене. Джейс улыбался, показывая щербинку и передавая отличное настроение, а Виктор, фамилии которого не знала вся их небольшая жилая улица, демонстрировал тому кулак и грозился настучать по голове костылем. Каждое лето к плохим, как их называл Виктор, соседям приезжала нарядная темнокожая женщина, вся увешанная цацками, и манерная. Она никогда не здоровалась, не поливала цветы, но очень настойчиво лезла к Джейсу, а особенно к его мускулам. Она ласкала его щеки ладонями, целовала плечи прямо на улице перед глазами Виктора, иногда кося взгляд. Сначала он просто закатывал глаза, а позже начал кидаться грунтовыми камнями ей в подколенную чашечку. Она издавала протяжные стоны недовольства, морщила брови, а Виктор только тогда смеялся вслух. В один из таких случаев она кинула камень ему в ответ, маленький булыжник отскочил от ручки его трости и попал в лоб. Мэл извинялась перед докторами, но не считала нужным сделать это перед Виктором. В свой отъезд она лишь оставила корзину фруктов, которую пытался всучить соседу Джейс с неловкой, но более-менее уверенной улыбкой. У семьи Талисов в Рождество дом был украшен цветами, венками из хвои и дурацких ярких лент. Они резали глаза, как и светящиеся огни, что были развешены не только по наружним стенам постройки, но еще и по всему участку. Джейс Талис мягко звал свою мать «мамой», гладил ее по старческому хребту и приговаривал о том, что никогда-никогда не бросит. Джейс Талис каждое проклятое утро желал хорошего дня своему соседу и улыбался улыбкой без зубов. Виктор считал это нахальством и лишь сильнее натягивал газету на лицо, сидя на неуютном, разваливающимся кресле на собственном крыльце. Талис всегда интересовался, как у Виктора здоровье при встрече, не пора ли ему бросить курить, а хмурый сосед смотрел на него своим самым противным взглядом. Он постукивал тростью и поправлял ворот клетчатой рубахи. Виктор плохим соседом не был. Он лишь иногда — совсем редко — выкрикивал едкие фразочки семье садовников, ругался с местным почтальоном на всю их небольшую улочку и гонял палкой-костылем бездомных котов. Виктор заходил в магазин и молчал, когда подходила его очередь сообщать, что он будет покупать на свои несчастные копейки, которые ему выплачивали за инвалидность и нобелевскую премию, полученную еще двадцать лет назад. Виктору сорок два года. У него седая редкая щетина на подбородке, пигментированные от старости радужки в глазах, и ужасно раздражающий шлейф самокруток чёрт знает из какого табака. Он курил на своем крыльце ровно в одиннадцать часов вечера. Выходил на крыльцо, морщился, поднося цигарку к губам, шумно выдыхал носом и все больше горбился. Он кашлял время от времени, вытирая рот голым запястьем. Взор его всегда был обращен к соседям: ароматное мясо по выходным, в будние дни — чай на веранде. Виктор бросал сигарету строго в стеклянную банку, наполненную такими же окурками, и заносил в дом. Почему никогда их не выкидывал, пока не заполнится до конца, никому не было известно. Виктор редко улыбался, часто носил потрепанные временем вещи, и на его половине земли, как правило, было темно. Вечерами маленькие садовые гномики не улыбались ему, поросший газон мозолил глаза, но на предложения помощи с участком он каждый раз отказывался. И отказывался крайне невежливо. Миссис Талис рассказывала о нем Джейсу, когда он спрашивал. Женщина относилась к нему даже более терпимо, чем сам Джейс. Она оставляла чашечку чая с травами на стыке забора по утрам и вежливо качала головой Виктору в знак приветствия, если он тоже возился с чем-нибудь. У Виктора не было работы — был только железный гараж, больше напоминающий коробку, и постоянные резиновые шины возле него. По мнению Джейса, Виктор был красивым мужчиной для своих лет. Хоть он иногда и сжигал волосы, они все равно казались очень мягкими и требовали, чтобы к ним прикоснулись. И хоть Виктор носил постоянно одну и ту же одежду, Джейсу хоть раз хотелось ощутить, как он пахнет. Виктор был худощавым, у него не было детей и родителей, у него не было и партнера, которого бы он смог любить. Та же кассирша в магазине говорила, что этот противный мужчина не из числа тех, кому нужна любовь. Так, на самом деле, думали многие. Почтальон порядком устал от его вечных замечаний и начал отвечать в ответ — иногда Виктор на его заявления молчал. Потому что он всегда либо молчал, либо чесал язык острыми замечаниями. Никто не знал, что на самом деле это Виктор был противным соседом. Тех кошек, что Виктор прогонял костылем, он, оказывается, еще и подкармливал и именно поэтому они всегда крутились возле его ног, не давая проходу. И именно по этой причине он задерживал очередь в магазине, задумываясь о том, хватит ли ему в этот день на корм и бутылку молока. Противный сосед Виктор всегда пил чай, принесенный соседкой, и отдавал нужные инструменты для работы над теплицей. Он засматривался на ровно забитые гвозди на чужой оранжерее и хмыкал, разглядывая труды Талиса-младшего. Он ссорился с Мэл — красивой темнокожей женщиной, — потому что это помогало разгрузиться ей после годовой работы в суде. Хоть Виктор и не спрашивал, но за сигаретой, которую она, совсем не стесняясь, попросила у Виктора, все ему рассказала. Противный Виктор кололся по ночам дорогими лекарствами, с каждым днем все больше теряя надежду на светлое будущее без ожидания скорой смерти. Без экстренных капельниц, некошенного газона и живых взглядов единственных его друзей — соседей Талисов. Противный Виктор холодной осенью подолгу не мог выходить хотя бы раскурить сигарету. От постели его не могли оторвать больное колено и тянущая поясница. Джейс вежливо подавал ему кофе в постель — этот мужчина и в правду имел свои фиксации — серьезные фиксации — и даже не благодарил. Мама Джейса укрывала его по ночам, когда озноб Виктора из-за легкой одежды на улице пробивал все его тело. Она держала его за руку, пока худой мужчина беспокойно спал, и шептала, что скоро все пройдет. И скоро все действительно проходило. С весной, помимо ноющей боли в колене, приходили и ужасные соседи с их ужасным пирогом с мясом. На веранде Виктора спустя время они с Джейсом поставили стол — молодой мужчина предпочел резной и укрепил его края металлическими уголками, высек паяльником инициалы Виктора, чему тот рад, конечно же, не был. Чаепития у Виктора начали проходить все чаще. Зачастую противная матушка Джейса вызывалась колоть Виктору витамины — в период цветения у него случался авитаминоз. Она слишком бережно протирала концентрированным льготным спиртом сгиб его локтя. Виктор думал, что он бы мог к этому привыкнуть, но на его лице это отражалось лишь дрогнувшим уголком губ, когда она аккуратно вводила иглу. Виктор начал привыкать к касаниям Джейса к его плечу. Он мог подолгу задумываться о том, почему Талису так необходимы эти прикосновения, ибо зачастую смысла в них просто не было. Он заставлял почувствовать тепло чужого тела через одежду, и Виктор медленно выдыхал, когда касание завершалось законченным предложением. Седовласый, взрослый Виктор смотрел вдаль жилой улицы по ночам, когда его друзья «плохие соседи» Талисы засыпали на крыльце темной половины огромного участка. Он скрещивал руки позади и, иногда задыхаясь, покашливал. Виктор мог быть сколько угодно «хорошим» соседом, но он перестал. Благодаря Талисам, их цветущей оранжереи, вкусной еде — перестал. В такие вечера Виктор возвращался на крыльцо, накрывал старую женщину пледом, а Джейса будил навести порядок на маленькой, ранее неуютной кухне. Мужчина никогда не отказывался, только косился странновато и смотрел взглядом, понять которого Виктор не мог. Виктор свыкся и к объятиям его матери, и к поцелуям Джейса в плечо, поцелуям Джейса в шею — поцелуям Джейса в целом. Со временем он начал брить щетину по бокам и оставил лишь маленькую козью бородку, которую иногда ровнял ножницами. Он думал о том, что ему не нужны ни родители, ни дети, ни заносчивые продавщицы из продуктового, которые не давали покоя — ведь он и им не давал раньше. Все, что хотел Виктор, это просто остаться «плохим соседом», как его и дурацкая, заносчивая, просто невыносимая любимая семья Талисов.