не исчезай

лева ненавидит футбол.  как-то с взрослением пылкую любовь к этому виду спорта сменила жгучая ненависть. терпеть просто не может он всю эту потную беготню по полю, трофеи, которые вообще ничего не стоят в этой жизни, командную игру с какими-то идиотами. лева не командный игрок, ясно? леве проще одному. все сам, винить, кроме себя некого, и обвинить тебя в чем-либо тоже — некому.  лева думал, что достаточно настрадался к шестнадцати. из спорта его выжали, родители развелись, оба бросили его, так что жить он остался с бабушкой. отец так, иногда заглядывает и делает вид, что воспитывает. леве бабушку жаль. лева не сможет никогда попросить у нее прощения — за все свои истерики и поздние приходы, за резкие выпады агрессии, за плохую успеваемость, за отсутствие стремлений. в школу лева ходит как призрак — сидит на последней парте, чаще всего в наушниках, провода от которых видно с любого угла класса, но учителя уже с этим не борются. сдались.  все знают: лева хлопов закончит одиннадцатый универсальный класс, никуда не поступит и пойдет в пту, куда по-хорошему надо было идти ещё после девятого, потом будет работать на заводе, зарабатывать копейки, спускать их на водку, женится на хорошенькой девушке, которая будет любить его до потери пульса, но которую не будет любить он — только уважать. уважать и делать с ней детей. так все делают.  леве на свои оценки класса с восьмого плевать, когда все вообще пошло под откос. отец сначала пытался с этим бороться, и лева пытался найти какой-то смысл в этом и пытался что-то исправить. но смысл так и не обнаружился, поэтому лева просто привык к тому, что изредка отец пиздит его ремнем по спине. изредка — потому что отец не то чтобы часто напоминает о своем существовании. иначе, наверное, каждый день бы прикладывался искусственной кожей к человеческой.   из друзей у левы только кудрявый ваня, который шутит слишком много и иногда даже веселит хлопова. лева иногда задается вопросом, почему тот ещё его терпит и мирится со всеми резкими перепадами настроения, с абсолютным безразличием почти ко всем вещам. но ваня правда никуда не уходит и нахуй не шлет. на тусовки в задрипанной панельке зовет.  и лева ходит. зачем — сам не знает. он вообще не душа компании, даже напротив, абсолютная противоположность общительному человеку. но когда все пьют какую-то паленую бодягу и поют песни под гитару, леве немного проще сносить этот мир.  лагунов появляется как раз к моменту, когда от ран остались только рубцы и леве окончательно плевать на все происходящее с ним и вокруг него. заходит как ни в чем не бывало на кухню, кивает в знак приветствия. на нем какие-то модные, наверняка, джинсы и идеально чистые, новые кеды. он так выделяется на фоне общей бедности. тут же приковывает к себе взгляды всей комнаты — и его, левин, тоже.  лева высиживает пять минут ради приличия и сбегает на балкон. достает из заднего кармана ещё нетронутую пачку сигарет, достает оттуда одну, зажимает губами. затягивается. с первой затяжкой по горлу ползет отвратительный вкус табака, к которому лева собственно тоже уже привык.  на третьей сигарете лева приваливается к раме окна.  но образ лагунова не исчезает из головы ни на пятой, ни на седьмой. и то лето тоже.  они познакомились с валерой летом перед восьмым классом. поворотным восьмым классом. это было в детском лагере. леву туда отправляли каждое лето. леву там любили — такой чудесный мальчик, лидер, на нем держалась футбольная команда, на матчи девочки младших отрядов приходили с плакатами и громко кричали, когда лева снова выходил победителем.  валера приехал в «буревестник» впервые. он держался особняком, ни с кем толком не общался, не дружил, и даже с девочкой его не могли заметить. у валеры были огромные голубые глаза, челка сама по себе лежала идеально. особенно трогательно он выглядел, когда леве удавалось застать его только что проснувшимся. это было редко, потому что валера любил встать раньше всех и исчезнуть где-то перед завтраком. но лева ценил такие утра больше всего.  лева никогда не понимал и, наверное, уже не поймет, как он нашел подход к этому удивительному лагунову. просто как-то так завязалось, что они стали все чаще сидеть за одним столом, на мероприятиях, где надо было разделиться на пары, валера сам примыкал к нему. потом они начали проводить все больше свободного времени вместе — валера доверял достаточно, чтобы рассказывать о звездах, а лева не мог отвести от него глаз, слушал жадно, как будто от этого зависела его жизнь.  и валера тоже словно в нем нуждался — ну, леве так казалось. потому что валера разговаривал с ним горячим шепотом в комнате после отбоя, всегда был рядом и на матче в конце смены с разбега заключил леву в свои объятия. радовался за леву, несмотря на то, что ненавидел футбол.  потом они разъехались. перед отъездом лева написал на листочке свой вконтакте и номер телефона, чтобы они не потеряли связь. но прошла неделя, прошел месяц, полгода. валера не нашел его, а у левы, как назло, не было ни одной подсказки, как добраться до этого бесконечно далекого лагунова. пытался искать — валер лагуновых было достаточно, но ни у одного из них не было таких голубых глаз.  лева начал восьмой класс с надеждой, что однажды он придет домой, откроет вкладку браузера и увидит новое сообщение. и даже когда стало ясно, что никакого сообщения не появится, лева не мог просто так отпустить.  валера снился ему каждую неделю. иногда несколько раз, иногда — только один. но он никогда не покидал головы хлопова. поселился там, пустил корни, постоянно напоминал о себе.  сейчас увидеть повзрослевшего лагунова — потрясение. лева к такому готов не был. лева привык, что валеры в его жизни нет.  лева смотрит на хоровод многоэтажек перед собой и думает, как же он заебался.  с этой тусовки лева уходит почти сразу же, потому что терпеть это все невыносимо. и бешено бьющееся сердце — это непривычное состояние. леве на все обычно похуй.  *** следующее приглашение на тусовку от вани лева отклоняет. и следующее после него — тоже.  а потом он однажды возвращается из школы, и в двухкомнатной квартире его встречает не только вечно грустная бабушка, но и отец. лева мрачно здоровается с ним и пытается прошмыгнуть к себе, но мужчина перегораживает дорогу и резко толкает в плечо. лева даже не дергается — потому что знал. потому что был готов. лева пытается пройти, наваливается всем весом. но отец только разъяренно хватает его за рюкзак, тем самым отрывая лямку, достает оттуда какую-то первую попавшуюся тетрадь. тетрадь с контрольными работами по физике. за последнюю у левы два. когда лева приходит в ту же самую панельку, что и предыдущее энное количество раз, у него ужасно саднит спина, а горло раздирает желанием покурить и, может, даже залить в себя что-то. лева обычно не пьет, один раз только пробовал — вообще не понравилось. но люди говорят, это расслабляет. помогает забыться. леве очень хочется забыть вообще все.  но судьба редко встает на его сторону. она, если честно, хлопова не жалеет совсем.  поэтому, конечно, первый, кого он встречает ещё на входе, — это все тот же ебучий лагунов. они сцепляются глазами, но леве настолько сейчас херово, что уже все равно. лева не поднимает брови, не хмурится, не моргает — ничего. просто смотрит. а лагунов наоборот — открывает рот, чтобы что-то сказать, но не успевает, потому что лева проносится мимо него куда-то вглубь квартиры.    сбежать-сбежать-сбежать. только бы не говорить сейчас с лагуновым. он же всю душу из него достанет, лагунов по-другому не умеет. вцепится намертво — а лева всегда был слишком слабым, чтобы ему противостоять. даже несмотря на то, что занимался футболом все детство, а валера и на турнике не висел.  лева спрашивает у вани, который, конечно же, здесь, что можно выпить, чтобы вставило, и кудрявый ваня сначала удивленно вытягивает лицо, потом хитро улыбается и отдает ему свой стакан. лева осушает его полностью, чувствуя, как горячая лава проносится вниз по горлу, но даже не морщится. в голову ударяет.  через час пьяного мотания по углам комнаты и еще парочки стаканов крепкого лева уходит на балкон. как всегда один — ну, или вдвоем с пачкой сигарет.  лева курит сначала одну. смакует так. медленно затягивается, медленно выдыхает.  наврали все. нихера алкоголь не расслабляет — у левы как будто только прибавилось мыслей. хотя, может, не надо было оставаться одному. там, в потной гостиной с пыльным ковром, у него не было такого роя в голове. истлевшую до фильтра сигарету левы выбрасывает. достает из пачки вторую.  в груди рвет нещадно, на глазах он чувствует какую-то невероятную усталость, спина отказывается нормально реагировать абсолютно на любое соприкосновение. но сигареты сегодня с ним сотрудничают. леве только от них — хорошо.  дверь с характерным звуком распахивается. лева на автомате бросает через плечо, даже не глядя:  — занято. но незваный гость никуда не уходит. ступает вперед, судя по приглушенным шагам, и захлопывает дверь за собой.  лева поднимает глаза от такой наглости — и сталкивается со своим проклятием.  лагунов смотрит на него блестящими морями из-под стекол с черной оправой. в лице у него полная отрешенность. безразличие такое. глубокое, укрепившееся. лева узнает в этом свои черты.  они так и пялятся друг на друга, не говоря вообще ничего. леве даже и не хочется. потому что нет у него ни одного нормального слова. на валеру хочется только кричать, колотить его кулаками в грудь, толкать, спрашивать, почему не написал, почему не нашел. или — заплакать. вот прям здесь. осесть на колени, спрятать лицо в ладонях и дать волю слезам. стать самой слабой версией себя.  лева себе не позволил плакать даже тогда. потому что он выше и сильнее всего этого. а теперь — ужасно хочется. может, хоть так ему станет легче.  — куришь? — зачем-то спрашивает лагунов. лева обращает внимание на сигарету в пальцах, про которую уже и забыл, и подносит ту к губам.  — балуюсь, — пожимает он плечами.  — ты же спортсмен, — глупо говорит лагунов. леве хочется рассмеяться громким, отвратительным смехом. где ты был, когда я футбол бросал? где ты был, когда родители разводились? где ты был, когда я травму получил и пропустил главный матч? а?  — а ты что, морали мне читать будешь?  лагунов моргает, как будто не ожидал такого ответа. лева и сам не ожидал — но голос раз в жизни звучит грубо и совсем не дрожит.  не было тебя, лагунов. так что пошел ты нахуй со своими нравоучениями.    — правильно. не надо.  валера подходит ближе и становится совсем рядом. плечом задевает дешевую ткань черного худи левы.  — и не спортсмен я больше, — выходит из легких вместе с дымом. — футбол бросил.  валера совсем искренне удивляется.  — как? зачем?  лева теперь хочет смеяться и плакать одновременно.  как — да легко. просто пришел и просто сказал, что уходит. его никто не уговаривал оставаться, никто грустил. просто отпустили. иди. ты теперь свободен.  зачем — тут причин много. в целом, можно начать с того лета два года назад. лета, когда в последний раз все было в порядке. когда лева почувствовал к другому человеку что-то настолько сильное, что теперь это из себя не вытащить. может, выдрать, выжечь — испепелить все до такой степени, чтоб не осталось ничего. но лева думал, что у него и так внутри ничего нет — а оказалось, лагунов все ещё там. притаился, готовясь к нападению. — тебе-то какая разница? — выходит из легких вместе с дымом. — два года радиомолчания, а теперь что? лева даже не валеру спрашивает — так, вселенную, наверное. потому что нельзя же столько над ним издеваться. лева в себе выработал похуизм ко всему, уже освоился в этом своем новом мире. теперь-то ему лагунов зачем? бороздить старые раны? это у него, видимо, получается отлично.  лева на него смотрит, не отрываясь. пусть скажет хоть что-то и поменяет мнение о себе. пусть хоть что-то заставит леву почувствовать себе легче, а не с этой грудой камней на груди.     но валера никогда не действовал так, как леве хотелось. валера как-то стыдливо склоняет голову и молчит. хотя он всегда молчал — со всеми, какой-то короткий период со всеми, кроме левы.  но лева же не особенный, это лева знает.  валера снова долго и выразительно молчит, и у левы слетают все предохранители.  — вот и все, лагунов. не надо в моей жизни появляться, — бросает он перед выходом.  потому что леве с ним, может быть, и хорошо, но он не готов по новой узнавать, как быть без него.  — стой. это последнее, что слышит лева от него в тот вечер. но хлопов не остается — и уходит. валера никогда не делает так, как леве хочется, поэтому и лева не будет. надоело быть слабым. надоело быть тем, кто остается и ждёт. лева хочется, чтобы его тоже кто-то ждал.  *** лагунов выводит его из привычного равновесия. и вся музыка в наушниках как будто бы о нем. о лете, оставшемся жить только в воспоминаниях и не перешедшее в осень. о том для всех закрытом и только ему понятном мальчике. ну, хотя бы так казалось. лева верил. вообще во многое верил — и в то, что чувства что-то значат и куда-то приведут.  лева сидит на скамейке с облупленной краской в своем дворе, пока прохладный ветер треплет отросшие волосы. в кармане синей ветровки лежит две последние сигареты и зажигалка, от телефона тянется белый провод наушников. лева смотрит на потерявшую краски траву и уныло водит ногой туда-сюда.

из-за тебя я спился в свои восемнадцать

из-за тебя я просто рад страдаться

на стенах порваны фото, значит значила что-то

важное, нетронутое, близкое, родное

лева насовершал много ошибок в прошлом, но влюбиться в четырнадцатилетнего валеру лагунова — пожалуй, главная из них. почему-то он продолжает расхлебывать последствия тех трех недель. это слишком долго, слишком невозможно.  и теперь — знать, что валера где-то рядом. ходит, дышит, смеется, разговаривает с кем-то и ком-то. но, конечно, не про него. иногда леве кажется, что это ничего не значило для валеры, что те разговоры в лесной тишине — ни про что. так, очередной способ привязать к себе леву и сбежать.  лева ненавидит об этом думать. но сейчас по-другому не получается. все в этом зловонном мире напоминает о голубых глазах и черной челке.  и вообще, наверное, валера — это навсегда. если за столько лет не исчезло, не растерялось во всем плохом, что произошло позже, какие шансы, что это пройдет когда-либо? 

останься хотя бы в моих запястьях

останься хотя бы моей личной причиной

никогда больше

не быть счастливым

когда-то найдут мой труп, замурованный

в комнате в сталинке старой

ты просто поймешь, что не врал я

когда говорил

что ты у меня внутри

в грудной клетке, средь ребер

вырезал я ножом очертания

нашей с тобой

уже прошедшей

сгнившей любви

кирилл лермонтов в наушниках как будто говорит о нем. леву от этого пробивает на мелкую дрожь и зудящее в пальцах желание затянуться.  но лева не успевает даже ничего предпринять. потому что в открытом вконтакте с противным звуком появляется новое уведомление. валерий лагунов хочет стать вашим другом. — господи, — отчаянно шепчет лева в осенний воздух. из груди вырывается короткий смех. не становись мне никем. ни другом, ни кем-либо другим. исчезни просто, ладно?  следом за этим всплывает новое сообщение.  Валерий Лагунов, 18:42 Привет  лева выключает телефон.  Валерий Лагунов, 18:42 Я хотел бы поговорить с тобой. Можем встретиться  лева впивается глазами в горящие уведомления и чувствует слишком много. потому что поговорить с ним хочется — очень сильно, до ломоты в костях. но начинать все это по-новой и позволять ему снова приближаться — хоть убивайте. но лева в эту игру вписываться на намерен.  сообщения остаются непрочитанными. лева смотрит на них каждую ночь, лежа в кровати, пока изнутри опять рвет желанием бросится в эту бездну. но каждую ночь находится новая причина этого не делать, и лева выигрывает бой с самим собой. а потом лева снова оказывается по правый бок от вани, лениво перемешивая пойло в стакане, и бросает короткие взгляды на тонкую фигуру в углу. лагунов себе верен — молчит, наблюдает и совсем не улыбается. леву как-то утягивают в пресловутую «правда или действие». он так-то никогда в этом не принимает участие — уходит на балкон или совсем домой, потому что обычно это происходит очень поздно, когда все уже поддатые. но валера соглашается, и лева почему-то — тоже.   — давай, левка, — ваня хитро на него смотрит. — правда или действие? леве бы выбрать действие, сделать какую-нибудь херь, поцеловать бросающую на него взгляды катю, но нет же. — правда.  — как звали твою первую любовь?  лева тяжело сглатывает, и легкая дымка опьянения тут же исчезает. к такому вопросу он готов не был.   глаза лагунова вписываются особенно сильно. лева на него не смотрит, но чувствует, как тот разглядывает движение каждой мышцы на истощенном лице. пытается проникнуть внутрь и все-все разузнать.  лева думает, что почему-то все в этой ебаной жизни связано с валерой.  лева встает и выходит, так и не дав никакого ответа. потому что можно сколько угодно страдать по валере лагунову, но признать ему это в лицо — ни за что. лева напивается только сильнее, стараясь согнать с себя ощущение голубых глаз, усмирить колотящееся сердце, заставить себя забыть обо всем хотя бы так. ну люди же это зачем-то делают, значит помогает. не могут же он. все врать.  лева чувствует на языке отвратительный привкус перемешанного в разных пропорциях спирта и скрывается в ванной. в гостиной уже, наверное, все забыли об игре и о его побеге — оттуда орет музыка, биты остервенело бьют по ушам, трясется даже пол ванной.  лева оседает возле ванной, толстовкой прижимаясь к её белым трещинам, и запускает руки в волосы. хватается так, как будто вот-вот их вырвет. потому что нихера не помогает — лагунов из головы не выходит.  лагунов входит в ванную. лева, оказывается, её не запер. валера садится напротив в маленьком пространстве, их колени соприкасаются, и что-то отчаянно от него хочет. лева на сразу слышит: только смотрит в знакомые черты, на прищур глаз и выбивавшуюся из уложенной челки прядь —  и думает, что не прошло. не отпустило.  — ты мне не ответил на сообщения, — почти по-детски обвиняет его лагунов. лева хмычет. — а ты мне после смены не написал, — выдает он себя. и все свои обиды, и задетые чувства — все разом. — теперь-то зачем?  валера долго-долго на него смотрит, и его лицо смягчается. а голубой оттенок вдруг отдает чем-то теплым.  — тогда нечего сказать было… у левы срывает голову.  — господи, иди ты нахуй, — лева рывком поднимается с пола. — понял?! сказать нечего было? тогда и сейчас ничего не говори! лева кричит, но не уходит. и сам не знает, почему. от валеры не то что уходить — бежать надо. а он как прирос. валера поднимается вслед за ним и делает шаг вперед. чуть-чуть — и носы столкнутся. заглядывает ему куда-то значительно глубже, чем сама душа. — мне жаль, лев. мне очень жаль. я хотел, понимаешь, но я не знал. я не знал, хочу ли я этого. я испугался. я трус, ладно? я самый настоящий трус.  — ты уебок, валер, — вылетает изо рта чуть ли не с плевком. а на ресницах — влага.  — знаю, — валера слабо улыбается. — знаю, заслужил. ты из нас двоих всегда был решительнее. я… со мной такое впервые было. и я не понимал, что это. я испугался, что ты захочешь от меня конкретики. я не мог тогда её дать. ничего бы не вышло. лева слушает этот бесконечно искренний монолог, большой поток речи валеры, прямо как тогда, тем летом, а в груди все равно что-то разбивается. может, от правды, от того, что он предполагал такое.  «ничего бы не вышло» — и, леве очень больно это признавать, но валера прав. им было по четырнадцать, а впереди — никаких целей и планов, пустое плавание по течению, куда занесет. хотел играть в в футбол — играл. хотел гулять допоздна, возвращаясь к уставшему взгляду истощенной матери, — гулял. хотел любить валеру — любил.  но лева даже сейчас хочет от него чего-то вечного — что говорить про те года?  валера не страдал по нему. или страдал — но не по нему. не понимал, что именно между ними происходит, как это понимал лева. и в «них» лева тоже был одинок. как и сейчас.  — ты, валер.  лагунов непонимающе хмурит брови и моргает.  — чего?  лева облизывает пересохшие губы и вконец охрипшим голосом говорит:    — ты — моя первая любовь. зачем эти откровения вдруг? лева не знает. этим уже ничего не спасти. тем, что было — ничего не спасти. их не спасти. леву не спасти. валера тепло улыбается, и солнце расползается в уголках его глаз. кажется, что оно светит прямо здесь. прямо как тогда.  — ты — моя.  внутри сердце дергается. тянется к знакомому голосу и следу тех дней. а голова — голова вдруг дает заднюю. код красный. сос. — но так, валер, не делается. я тебе этого простить не смогу.  и лева уходит.  *** лева думает, что это правильно. нет — уверен, что это правильно. лева учится на своих ошибках, не допускает те же самые ситуации дважды. и лагунова тоже — дважды не подпускает.  но это разум. а сердце все поет о другом: о чувствах, о больной привязанности, обо всем, что так никуда и не ушло.  и валера ему снова снится. они снова оказываются на залитой солнцем поляне, на трибунах посреди леса, в узкой палате на одной кровати, в тишине переговариваясь о планетах. это, может, даже не сны — воспоминания. которые лева очень боится нащупать средь бела дня.    — я тебя ненавижу, лагунов, — больным откровением срывается с губ.  лагунов стоит напротив него, в прозрачно-голубых глазах блестит свет уличного фонаря, и вокруг — ни души. как будто специально для них все спрятались в собственных квартирах. освободили пространство. чтобы лева совсем не мог бороться. лева пришел сюда сам. просто бродил по темным дворам района, не имея никакой конкретной цели. ноги вели — и привели же, блять. в двор валеры. иначе как ещё он мог тут оказаться? валера встретил его как обычно — молча. поднял взгляд, отразивший узнавание. угловатые черты лица вдруг опять смыло мягкостью. бледная кожа стала молочной, приятной.  леве уже невыносимо. потому что нельзя так. потому что хватит над ним издеваться. — и себя ненавижу. за то, что так привязался. за то, что ты из головы совсем не выходишь, — лева загнанно дышит. смотрит в прозрачную водную гладь напротив, на абсолютно спокойное, нетронутое душевными терзаниями лицо и хочет рыдать.  — и ты меня ненавидишь, я знаю. — нет. совсем наоборот.  — тогда это больная любовь, лагунов. а я и так достаточно настрадался. лева делает шаг от него — чтобы уже наконец-то уйти, окончательно оборвать все связи, порвать все нити, протянувшиеся между ними.  а валера делает шаг к нему — и даже не один. валера бросается на него, обхватывает, как может: руками поперек груди, цепляется чуть ли не за самое сердце. лева перестает дышать. у левы не хватает больше воли идти. ему бы дернуться, сбросить его с себя, может, врезать хорошенько — а он ничего не может. стоит, недвижимый. и только впитывает в себя чужой запах. ждёт, пока тот снова забьется в нос и будет напоминать обо всем, что было. и чего не случилось. лева не сразу слышит горячий шепот у себя над ухом: — прости меня, лев. не уходи только. я все понимаю, я знаю, что я мудак, знаю, что бросил тебя. но я ни на секунду о тебе не забывал, — валера громко набирает в грудь воздуха. слова путаются и дрожат, вылетая откуда-то из глубин. — я всегда о тебе помнил. всегда хотел быть с тобой, просто не сразу это понял. мне никто, кроме тебя не нужен. я тебе буду писать, и буду трубку тебе срывать, и буду у квартиры стоять, пока ты меня не примешь. идиот, да, все это надо было раньше. пожалуйста, лев. пожалуйста, последний раз. леве бы засмеяться ядовито и сказать — где он раньше был со всеми этими просьбами, со всеми словами, со своей невозможностью и необходимостью. лева тогда всю душу себе исковырял, пока пытался понять, когда все пошло не так. а оно вон как — совсем взаимно. как лева изначально и думал. леве бы сделать, что угодно — но не разворачиваться к нему всем телом, перед этим оттолкнув, не встречаться с резанувшей в глазах напротив болью и уж конечно не прижимать его к себе отчаянно, как в последний раз. лева обещает себе — это точно последний. если в этот раз не получится, то он точно уйдет. навсегда. *** — о чем думаешь?  лева оборачивается через плечо. валера смотрит на него заспанно, отросшая челка у него растрепалась хуже обычного, почти полностью закрыв лицо. но не глаза — валерины глаза видно и из другой галактики.  лева неопределенно пожимает плечом.  — да так. ни о чем. валера тихо мычит и подходит вплотную. прижимается горячей грудью к его ужасно холодной спине — почему-то этим летом очень холодно, а лева сидит у открытого окна, — и трется щекой об острые плечи.  — я тебе не верю. лева неслышно смеется: потому что у валеры очень разнеженный голос, сон его ещё не отпустил, и звуки выходят какими-то кошачьими. лева аккуратно запускает пальцы в его волосы.  — о нас думаю. — а что у нас?  — все хорошо. валера устало утыкается носом, громко вдыхая его природный запах. не одеколон, а именно его. лева знает, лева тоже никак не может насытиться лагуновским. лева осторожно поворачивается. так, чтоб не нарушать позы и не тревожить уставшего валеру. — тогда пойдем спать. без тебя холодно очень. лева снова смеется. и наклоняется, чтобы оставить поцелуй в волосах. валера от этого млеет и сильнее притирается. — идем.  леве бы пойти подготовиться к семинару и выпить три банки энергетика — но рядом с валерой это просто невозможно. так что лева идет за валерой, и уже очень давно не чувствует, что вселенная над ним издевается. вселенная, кажется, хоть раз оказывается на его стороне.