Снежный архангел

Рай изменил Азирафеля. Заморозил чувства. Потом – разум. Расцвел морозным кружевом на холеной молочной коже, что теперь обжигает теплую ласкающую руку, точно промерзший металл студеным зимним днем… Пальцы вмиг примерзают намертво к ледяной щеке верховного архангела, неестественно белой и гладкой как фарфор, покрытой замысловатыми морозными узорами, как оконное стекло ясной зимней ночью. Азирафель дергается, порываясь уйти от уже случившегося прикосновения, и кожа Кроули виснет кровавыми лохмотьями на белом фарфоре ледяного лица. Освежеванные пальцы горят болью, но Кроули завороженно глядит, как его кровь чертит теплые дорожки на фарфоровом лице, смывая голубоватое кружево льда, как проступает на миг легкий румянец там, где она сбегает по снежной коже, и преисполняется надежды – и решимости. – Давай-ка мы тебя умоем, ангел, – мягко говорит Кроули. Он смачивает полотенце в теплой воде и осторожно стирает со щеки Азирафеля ошметки своей кожи и подсохшие потеки крови. Лицо под коркой чужой плоти и крови едва заметно розовеет. И никаких морозных узоров. След от прикосновения, в котором Кроули оставил обрывки себя, теперь больше напоминает след от пощечины, хотя Кроули скорее сам себе бы ее залепил – за то, что отпустил; за то, что не уберег; за то, что всегда опаздывает. Ему хватает самообладания не скривиться от выстрелившей в руки ледяной боли, когда он бережно, но крепко обхватывает снежно-фарфоровую ладонь Азирафеля. Кожа к коже примерзает мгновенно. Фарфорово-белые морозно-узорчатые руки отогреваются медленно. Гораздо быстрее Кроули перестает чувствовать свои. Сожженная холодом плоть висит омертвевшими белесыми лоскутами к тому моменту, как морозные узоры на холеных руках ангела оттаивают, а белая кожа приобретает еле заметный розовато-кремовый подтон. Кроули с трудом превозмогает желание прикоснуться к ней губами. Едва ли он этого заслуживает; едва ли вправе даже просить на это позволения после всего случившегося между ними… Азирафель удивленно изучает свои руки, отогретые теплом Кроули. – Что ты чувствуешь? – взволнованно спрашивает демон, торопливо восстанавливая чудом свои искалеченные ладони, пока ангел не заметил, что с ними стало. Они должны снова стать теплыми. Обязаны. Ради Азирафеля. – Покалывает… – медленно произносит Азирафель. И столь же медленно, будто сам себе не веря, прибавляет: – Приятно. – Вот и отлично, ангел, – тень привычной самодовольной ухмылки. – Значит, продолжу делать тебе приятно. С этими словами Кроули опускается на колени перед креслом верховного архангела. С учетом сказанного это должно выглядеть весьма двусмысленно. В потаенном уголке сущности демона, ангельски-наивном, не искалеченном падением, теплится надежда, что Азирафель заметит это, что хоть немного порозовеют изукрашенные морозом щеки или хотя бы самые кончики ушей. Но нет. Надежда стынет, замерзает в ледяной синеве родных-чужих глаз. Вмерзает в них. Умирает за них. Кроули не роняет слёз над ее хладным трупом. Пусть он будет частичка за частичкой умирать в этом взгляде, глубоком и холодном, точно скованный льдом океан. Пусть в конце концов вовсе замерзнет насмерть, отогревая Азирафеля, – не суть, телом, сущностью или самой душой, если вдруг она всё же осталась во владении Кроули по недосмотру Небес. Пусть. Но Кроули отогреет своего ангела. Не отводя взгляда от замерзшего океана Азирафелевых глаз, болезненно воскрешая их в памяти живыми и полными света – как цель, как ориентир, как путеводные звёзды, – Кроули молча снимает с ангела обувь. Морозные узоры поселились и под нею – бегут изящно вдоль стоп, овивают пальцы диковинными кольцами, точно замерзший дикий плющ, связавший жертву свою столь нежно, осторожно, красиво, что она и жертвой себя не ощутит, пока не задохнется в его ледяных побегах. Ангел взирает на демона с безучастным любопытством: интересно, мол, что затеял, хоть, в сущности, и неважно вовсе. Кроули аккуратно обхватывает ладонями его стопу. Азирафель вздрагивает. – Что такое? Больно? – встревоженно спрашивает Кроули. Он машинально пытается убрать руки, но вовремя одергивает себя: ладони уже примерзли. – Нет… – Азирафель медленно качает головой. – Это то, что должен был сделать я – тогда… после… – Брось, ангел, – хмурится Кроули, поняв, о чём вспомнил Азирафель. Он тоже помнит: подживавшую ноги боль, черную корку ожогов на ступнях, мучительно-медленно подсыхающие уродливые рубцы; но гораздо лучше – счастливую улыбку ангела, его сияющие почти детским восторгом глаза. – Ты прекрасно знаешь, что я бы не дался. – Знаю, – Азирафель улыбается краешком губ, оттаивая, теплея с каждым мгновением. – Поэтому и не… Стоя перед ним на коленях, Кроули плавится в этой улыбке, точно свечной воск. Плавится, пока сковавший ангела мороз вновь мертвит руки ледяными иглами. Странное чувство… Дивное чувство. Он опять перестает чувствовать руки, пока морозные узоры уползают со стоп Азирафеля, но, прогнав холод, мягко растирает мертвенно-белыми ладонями слегка порозовевшие ступни, помогая бегу крови. Кроули снова и снова примерзает обожженными холодом, пылающими мучительной колючей болью руками к голубоватым морозным завиткам на снежно-белой коже, щедро отдает ангелу свое тепло и видит, как, отогревая тело, отогревает и душу. Мертвый лед в глазах Азирафеля колется и тает, обращаясь до безумия знакомыми живыми искрами. И эти ожившие глаза смотрят на демона без презрения. Куда более щедрая награда, чем Кроули почитает себя достойным. Позже они лежат в постели, укутавшись в тяжелое одеяло, – без рубашек, но и без мысли о плотском, лишь созидая трепетное тепло, – и горячая кожа демона прикипает к подернутой морозом ангельской, мертвеет, с готовностью отдавая тепло, и, восстановленная демоническим чудом, оживает, согревается лишь для того, чтобы вновь подарить это тепло ангелу, вновь омертветь в его счастливящих ледяных касаниях. Кроули напрягается всем телом, подавляя дрожь. Запертый в груди стон – то ли боли, то ли радости – отдается вибрацией в стиснутых зубах. Впервые с того дня, как оставил Азирафеля одного, Кроули чувствует себя счастливым. Впервые с того дня, как оставил Кроули одного, Азирафель чувствует себя живым. И холод стылого небесного безвременья, укрывший кожу верховного архангела, точно защитный панцирь, медленно отступает перед упрямым теплом жизни, которым щедро, самоотреченно делится Кроули. – Так странно, – чуть слышно шепчет Азирафель, потершись мягкой отогретой щекой о ямку под ключицей Кроули. Кожа демона обожжена холодом, и ласка приносит боль, но куда больше приносит счастья. – Так пусто… – Кроули на миг кажется, что изгнанный из сущности Азирафеля мороз пророс теперь в нём самом, пронзил сердце отравленным ледяным шипом. Но ангел прибавляет: – И так тепло. – И шип тает, а яд его нейтрализован лучшим из противоядий. Азирафель зевает, невольно мажет краешком губ по груди Кроули. Демон рвано хватает ртом воздух, едва веря своим ощущениям. – Спи, ангел, – мягко говорит Кроули, и хотя холод по-прежнему пробирает демона до самых костей, тепла в его голосе, кажется, хватит на маленький новый мир. – Я буду рядом.