Двадцать один

Тишина в этом мире всегда неоднозначна и порой крайне обманчива. Особенно остро это можно ощутить на войне, особенно сильно в подсознании тех, кто привык к вечному грохоту и хлопкам выстрелов из уже ставших родными винтовок, которые бойцы лелеяли словно маленьких детей, оберегая и клятвенно веря, что те в ответ на заботу о себе способны спасти их жизни. Но не души.  Душу не способно было спасти ничто, кроме второй души, ощущения рядом сердца такого же родного и близкого как твоё собственное. Эти сердца стучали то слишком громко, словно ревновали ко всем звукам вокруг и жаждали обратить внимание исключительно на себя, то нарочито тихо, заставляя человека сомневаться в его существовании и мягко убаюкивая ровным стуком.  Тук-тук. Часы в коридоре непреступного здания, окруженного сотнями метров колючей проволоки, отбивали ритм сердец тех людей, что сейчас спали в казармах. В объятиях Морфея их лица, нещадно вымазанные грязью усталости и рубцами шрамов, выглядели почти безмятежно. Но грудь некоторых из них этой ночью вздымалась беспокойно, рвано - побороть ночной ужас и тремор во всём теле удавалось далеко не каждому, кто хоть раз слышал пулеметную очередь, чувствовал теплую кровь на своих руках, вдыхал воспаленными лёгкими запах смерти. Видел смерть.  Одним из таких людей был Он. Лейтенант сидел на жёстком стуле и писал что-то в своём дневнике - прикидывал, размышлял, оставлял записи на девственно белых страницах, пока ещё не запятнанных сведениями об убитых и раненых. Тишина должна была дарить умиротворение, но мужчина не был способен расслабиться - профессия не позволяла, она отобрала последнюю размеренность в действиях, оставив после себя лишь настороженность. Он называет это профессией? Чертовски высокопарно, потому что ни один человек из гражданских не посмеет окрестить профессионалами тех, кто научился отбирать жизни врагов и случайно оказавшихся рядом свидетелей в обмен на жизни тех, кто был прав по мнению всех высокомерных начальников, ни разу не державших в своих руках оружия.  Говорят, что человеческая душа весит 21 грамм и покидает тело сразу после смерти. Ученые, позже порицаемые обществом бесполезностью своих исследований, потратили десятки лет на подтверждение этого. Теория, безусловно, была бредовой и лженаучной, но как нельзя лучше объясняла, почему на своих плечах Саймон чувствовал лишние пару килограмм.  Тук-тук. Мягкая поступь женских шагов в опустевшем коридоре отдавалась эхом от толстых стен бездушного здания, выкрашенных в бледно-зелёный в надежде, что этот цвет подарит её обитателям глубоко желанный покой. Тихо было не только в их части и казармах, тихо было везде и всюду, словно весь мир позабыл о надобности оружия на этой земле, отчего у лучших бойцов, число которых едва заметно уменьшилось за несколько лет существования данного подразделения, выдалось время на необходимый мозгу и телу отдых.  Дверь в его комнату, служившую и спальней, и кабинетом одновременно, была приоткрыта; слабый свет проникал сквозь щель, после мягко и робко заглядывал в коридор, окрашивая стены и пол цветом тепла, цветом солнца. Именно это искала Она. Возможно, девушка действительно ходила вдоль многочисленных дверей с целью скоротать время, но казалось, что ей было предначертано встретиться с этим слабым потоком тепла, будто исходившим не из комнаты, а из души её владельца. Этот бледный луч словно был маяком, указывавшим дорогу заблудившейся сущности, направляя её, нежным голосом зазывая прямо к себе, в свои объятия. Слабо постучавшись перед тем, как толкнуть створку двери, она остановилась на пороге, посмотрев на Него. Глаза. Глаза были единственным, что не скрывала устрашающая маска, но видеть остальное лицо будто было вовсе не обязательно. Они сами способны рассказать ей всё. Зеркало души, верно? Слабая улыбка тронула губы девушки, её бледной прежде кожи коснулся лёгкий румянец волнения.   — Тебе что-то нужно? -, голос Саймона был хриплым от долгого молчания, глубоким, вселяющим спокойствие и уверенность. Таким голосом дают команду брать врага на прицел, стрелять на поражение, оставлять за собой лишь руины. Но сейчас пыл смерти угас и не смел появиться в его словах. — Непривычно так долго сидеть без дела, всё вокруг нагнетает и заставляет нервничать. -, мужчина понимающе кивает, а его взгляд становится нечитаемым, не позволяет заглянуть в нутро владельца этих глаз, не разрешает ему быть уязвимым. Но что есть эта уязвимость? Словари синонимов все как один скажут, что это слабость, хрупкость, непрочность. Толковый словарь кропотливо изъяснит, что человек боится, теряет контроль над миром вокруг себя и самим собой. Но уязвимость это нечто большее. Это незримо и нечитаемо для простых людей. Чувство доступное только владельцам тех душ, что давно ищут своё успокоение, безвозвратно на первый взгляд утерянную вторую половину, желая позволить ей защищать свою спину. Безвозмездно и искренне. Вот что есть уязвимость.  Медленно подойдя к мужчине, она встаёт за его спину, знает, что он позволит, что не оттолкнет, мягко накрывает руками его плечи, размеренным движением оглаживает их, делится теплом собственных рук и жаром сердца, давно болевшего и нуждающегося в этом. Тихий вздох срывается с обветренных губ, крепкое тело напрягается, а глаза слегка жмурятся, будто внутри сейчас происходит настоящая борьба наравне с теми, что разворачивались перед их глазами раньше. Борьба с самим собой, с тем, кто когда-то давно был погребён под тяжестью той ответственности, что нёс на себе. Девушка забирала груз с его плеч. Те многочисленные граммы душ, покинувших тела своих владельцев, не смея больше оставаться в холодной жалкой оболочке, что не способна творить и разрушать, любить и ненавидеть.  Он проиграл. Сейчас или годы назад, когда впервые увидел её излучающую уверенность фигуру в военной форме. Бесповоротно проиграл, поднял над головой белый флаг, размахивал им так сильно в мольбах о пощаде, которую способна дать ему лишь Она. Руки нежные, мягкие, совсем не похожие на его собственные, касались трепетно и отчаянно, желая передать всю ту боль, что познала когда-то она, и забрать всю ту боль, что висела тяжелым грузом на его душе. А потом был поцелуй, один из сотен поцелуев, что она подарит ему в знак искупления всех совершенных прежде грехов, сначала робкий в шею, потом следующий, немного смелее подкравшийся к самому уголку его губ. — Только не ругайся, хорошо?.. -, это звучало так по-детски, так наивно и глупо, что заставляло беспрекословно подчиниться тихой просьбе, слетевшей с губ робким полушёпотом.  Пальцы с осторожностью подцепили край отталкивающей внешне маски и потянули её вверх. Тело Саймона вновь напряглось и губы сжались в тонкую линию, слегка побелев. Что-то в нём оборвалось. Обнажив его лицо, она обнажила и его душу. А затем взглянула прямо в него чистейшим взглядом своих светлых глаз, и мужчина понял, что душа напротив тоже была обнажена прямо в этот момент. Эта нагота не была пошлой, совсем нет. В ней была выражена вся невинность, вся любовь, которую способен воссоздать человек, используя всё то, чем был награжден природой или тем незримым существом, что вершит наши судьбы, забирает жизни, рушит старое и строит на этих обломках новое, нечто большее и значимое.