London Enigma

Руки отстегнули резким движением — и почти сразу, без паузы, мешок сдёрнули с головы. Свет ударил в глаза, как пощечина. Резкий, холодный, лабораторный. Он бил в сетчатку без пощады, пока глаза щурились, слезились, пытались различить очертания. Хоуп не успела сделать шаг — её просто толкнули вперёд, как ненужный ящик. Тело, потеряв равновесие, качнулось, и она едва не рухнула на пол, лишь чудом врезавшись ладонью в ближайший металлический стол. Сталь под пальцами была ледяной, как будто специально подготовленной для контакта с телом, которое уже не сопротивляется. Пошатываясь, пытаясь выровнять дыхание, она выпрямилась. Ноги дрожали. Тяжесть сковывала каждое движение. Обезболивающее, впрыснутое в кровь до прибытия, приглушало острую боль, но не гасило слабость. Дайсон не чувствовала собственный вес — будто тело стало чужим, тяжелым, но пустым. Рёбра ныли — тупо, влажно, с отдачей в плечо. Каждый вдох отдавался скользким спазмом. А в груди — сердце било с перебоями, то замедляясь, то срываясь с места, как птица, забившаяся в клетке. Неопределённость в каждом ударе, будто не оно держит её в живых — а она его. Хоуп провела руками по запястьям, медленно, машинально — кожа там была вдавлена, покрыта бледными синяками. Только сейчас, подняв взгляд, она поняла, где находится. Лаборатория. Чистая. Мёртвая. Без окон. Белые панели. Стекло. Стены, не дающие эха, и тишина, которую, казалось, можно было резать скальпелем. Охранник, стоявший в дверях, не шевелился. Хоуп сглотнула, чувствуя, как горло пересохло. Мешок валялся у её ног — тёмный, вонючий, как напоминание. Мужчина не сказал ни слова. Только закрыл дверь — глухо, как крышку. Затем, не торопясь, направился к металлическому шкафу в углу. Рывок, скрип петель. Шуршание ткани. Он достал изнутри комплект формы: серые медицинские штаны, тонкую белую кофту с округлым воротом, резиновые тапки. Всё — безликое, стандартное, унифицированное. Охранник в маске бросил одежду на кушетку рядом с ней — и остался стоять. Ни слова. Ни жеста. Только ожидание. Хоуп подняла на него взгляд снизу вверх. — Я не на смене, знаете ли, — хрипло выдохнула она, с иронией, которой едва хватило на полслова. — Или тут теперь дресс-код даже у пленников? Ответа не последовало. Только щелчок затвора. Хоуп вскинула бровь, перекатив взгляд с мужчины на одежду и обратно. Ей что, придется так переодеваться? — И часто ты смотришь, как женщины переодеваются? — голос у Хоуп был хриплый, надломленный, но цепкий, как ржавый металл. — Или тебе протоколом прописано стоять тут, как мебель с фетишем? Охранник не сдвинулся. Даже не качнулся. Тишина за маской была почти вызывающей. — Отвернись хотя бы, — бросила она резко, с раздражением. — Ты ж не прибор наблюдения. Молчание было ответом. И оно бесило больше, чем слова. — А, понятно, — Хоуп усмехнулась коротко, зло. — Ты из тех, кто получает удовольствие, не шевелясь. Идеально. Только стой и пялься. Мужчина не ответил. Просто смотрел. Только маска пустая, будто перед ней не человек, а стена с оружием. И Дайсон поняла: не уйдёт. Не отвернётся. Не даст ей даже секунды приватности. — Ясно, — выдохнула Хоуп, уставившись на него с таким выражением, будто хотела врезать чем-нибудь тяжёлым. — Ну раз ты у нас такой деликатный… Внутри уже клокотало. Обида. Усталость. И холодный, скользкий стыд. Не перед ним — перед собой. За то, что придётся. За то, что выбора нет. За то, что даже это у неё отобрали. Хоуп отвернулась не потому, что стеснялась, а потому что не хотела, чтобы он видел, как её лицо дрогнуло. Снимать одежду под наблюдением — было почти как сдавать своё оружие. Медленно, с внутренним скрежетом стянув с себя рубашку, Хоуп ощутила, как ткань, скомканная и влажная, прилипла к коже, не желая отпускать, словно вцепившееся напоминание, что её тело давно перестало принадлежать ей. Оголяя плечи — худые, с поблёкшими следами от того, как её волокли, — она вздрогнула не от холода, а от взгляда, прожигающего её насквозь. Не видя его, но ощущая кожей, затылком, позвоночником, она будто ловила этот взгляд, точный и липкий, впившийся в спину, словно гвоздь, забиваемый без молотка. Он не прикасался, но делал хуже — молчаливо смотрел, холодно, методично, как кислота, впитывающаяся под кожу. Сбросив штаны тяжёлым, вялым движением, Хоуп осталась в белье, ощущая, как узкая резинка трусиков врезалась в бёдра. Бросив взгляд вниз, обнаружив, как левая бретель лифчика болтается, надорванная, бессильная, Хоуп вздохнула сквозь зубы, поняв — смысла удерживать это на себе нет. Сняв его, быстро и без колебаний, она двигалась, будто сбрасывала змеиный кожух — не с тела, с остатка достоинства. Под светом, слишком ярким для такого помещения, она оказалась не защищённой, а экспонированной: объект под прицелом. Натянув предложенную кофту — лёгкую, стерильную, промёрзшую, Хоуп почувствовала, как ткань прилипла к лопаткам, к груди, к пояснице. Дайсон сдержала дрожь. Злость сжалась внутри комком. Камнем. Зубастым. Ни паники, ни стыда — только раздражение, выползающее из-под кожи, как яд, которому давно пора найти выход. Не поворачивая головы, но бросив взгляд через плечо — один, резкий, острый, как обломанное лезвие, — она пробормотала: — Ты бы хоть делал вид, что скрываешь. Или глазком из-за двери любовался — как приличные извращенцы. Охранник не шелохнулся. Не ответил, и в этом молчании не было власти, только тупая, показная, ничем не заслуженная сила, которой она не подчинялась, просто переживала. Едва одёрнув на себя тонкую безликую кофту, Хоуп уловила, как охранник, не проронив ни слова, подошёл, собрав её старые вещи — влажные, тёплые, всё ещё хранящие запах крови, пота, и, не глядя в её сторону, развернувшись, вышел из комнаты, плавно закрыв за собой дверь, как последний аккорд немого ритуала. Щелчок замка отозвался в черепе, а следом осталась только тишина. Содрогнувшись всем телом, дрожащим от накопившейся ярости, Хоуп резко рванулась к двери, ударившись плечом, дёрнув ручку, но дверь не поддалась. — Вот скотина… — выдохнула она, выплёвывая слова, как яд. Сжав кулаком запястье, всё ещё ноющее от наручников, она ударила по металлу. Раз. Второй. С третьим — вложив всё: бессилие и презрение. Ответа не было. Развернувшись, вжимая лопатки в холодную панель, Хоуп окинула взглядом пространство. Ни окон. Ни вентиляции. Только лампы — яркие, медицинские. Столы — пустые, стерильные. А в углу камеры, не мигающие — значит, пишут. Хоуп стояла, имея только одну функцию — существовать. Быть под наблюдением. Являться не человеком. Объектом. Холод медленно поднимался, врастая в шею, в плечи, в затылок. Девушка глубоко вдохнула — и тут же поперхнулась. Грудная клетка сжалась — мгновенно. Острым, мерзким тиском под левой ключицей. Словно что-то невидимое стянуло ребра изнутри. Сердце дёрнулось. Споткнулось. Один удар — мимо. Второй — вникуда. Медленно осев на металлическую кушетку, Хоуп опустила голову и тут же услышала голос с ноткой академической вежливости, как будто речь шла не о пленнице, а о коллеге, приехавшей на стажировку. — Добрый вечер, мисс Дайсон, — раздалось с потолка, из динамиков, скрытых под панелью. — Примите мои поздравления с назначением. И… — лёгкая пауза, — форма вам действительно идёт. Хоуп медленно повернула голову к камере. Не вскинулась. Не закатила глаза. Просто глянула — как хирург на раковую опухоль. Что ж, по крайней мере теперь она знала, что сейчас вечер. — Очаровательно, — протянула она. — Только вы забыли галстук с логотипом. Или он идёт с ошейником? Чуть слышный вдох. Камера не мигнула. — Здесь есть всё необходимое, — продолжил Килпатрик, не меняя тона. — Пока объект не готов к активному наблюдению, рекомендую вам отдохнуть. Хоуп усмехнулась, покачав головой, и тут же сморщилась. — В холодильной камере у стены есть вода. И, если есть пожелания — сообщите. Хоуп вдохнула от очередного отклика в груди. Дайсон хотела отшутиться. Сказать, что хочет билет домой. Или гранату, но тело напомнило: ты не вечная. — Верните мне таблетки, — проговорила она спокойно, почти вежливо. — Они в куртке, той самой, что вы «конфисковали». Или, точнее, спиздили. Пауза. Лёгкое потрескивание динамика. Хоуп сморщилась, склонившись чуть вперёд, — грудная клетка опять сжалась, внутри будто провернули старую ржавую петлю. Сердце дёрнулось, сбилось с ритма, пульс ударил в висок проскальзывающим толчком, как сбой в системе. Она сжала челюсть. — Какие именно таблетки? — поинтересовался Килпатрик ровно, как будто обсуждал чайные предпочтения. Голос его остался безмятежным, с тоном человека, который скорее изучает собеседника, чем слушает его. — О, прошу прощения, — добавил он с лёгким наклоном в голосе. — Увы, в ваших вещах не было аптечки с маркировкой. Я не знаком с вашей медицинской картой, мисс Дайсон. Хоуп покосилась в сторону камеры, снова вцепившись пальцами в ткань на груди. Веки дрогнули. Резкий укол под рёбрами. Сердце кувыркнулось, напоминая: время пошло. — Они там одни, — выдавила она слегка приглушенно. — Без них я сдохну. Прямо здесь. На этой, с позволения сказать, кушетке. А вы, лорд, будете вынуждены искать нового «ценного специалиста». Пауза — как тень по комнате. Килпатрик, вероятно, улыбнулся. Но за камерой этого видно не было. — Подмечено, — отозвался он мягко. — Признаться, я не рассчитывал, что вы станете столь… убедительно аргументировать необходимость продления собственного пребывания в живых. Таблетки доставят в течение десяти минут. Хоуп хмыкнула. — Прошу, воспользуйтесь отдыхом. Вы выглядите… напряжённо. Щелчок — голос исчез. Хоуп осталась одна, но хотя бы с шансом дожить до завтра и с обещанием себе: если уж выживать, то назло.

***

Каменные своды отозвались гулом шагов. Леон спускался по лестнице, ведущей к парадному холлу замка, двигаясь быстро, но без суеты — с тем видом контроля обстановки, даже если внутри всё уже полыхало. Огни под потолком бросали мягкие, длинные тени. И там, у одной из массивных арок, стоял герцог Кентский — хозяин страны, пусть и пока ещё не коронованный. Рядом с ним — двое представителей его службы безопасности. — Мистер Кеннеди, — проговорил герцог с тем особым оттенком в голосе, что бывает у людей, говорящих не по долгу, а по симпатии. — Рад вас видеть. Они пожали руки. Уверенно. Без излишнего протокола. Герцог слегка склонил голову в сторону, изучая Леона взглядом. — Всё в порядке? Все живы, бодры и не стреляют в портреты моих предков? Леон позволил себе усмехнуться. Почти. — Ваше Высочество. Всё в порядке. Как и должно быть. — Отлично, — отозвался герцог, кивнув. — Я прибыл только для того, чтобы… убедиться. Что всё под контролем. Что семья в безопасности. Моя супруга всегда мнительна к охране. Но сегодня, как мне сообщили, она час назад отправилась в покои даже без жалоб. Удивительно. Герцог приподнял бровь, взгляд его скользнул вверх по лестнице, где, по всей вероятности, в это время спали жена и дочь. — Пусть будет сюрпризом, что я здесь, — сказал он мягко. — Не будем будить ни её, ни Шарлотту. Но, говоря это, Кентский не смотрел на лестницу, а на Леона, и взгляд его был уже не поверхностным. Он заметил, как у Леона чуть сильнее вжаты плечи, как напряжение сковывает его челюсть. Герцог чуть сузил глаза, молча, и было видно, что он хочет спросить, но не спросил. Вместо этого он сказал ровно: — А пока… Я хотел бы разделить с вами бренди. У камина. Без титулов. Просто… немного «выдохнуть». Как, полагаю, сказали бы вы у себя в Штатах. Леон не сдвинулся с места, а внутри — только треск напряжения, которое лишь нарастало. Его взгляд был ровным. Но глаза… Покрасневшие. — Благодарю, сэр. Но, к сожалению, сейчас не могу. Мне нужно убедиться, что всё под контролем. Герцог не ответил сразу. Сделал полшага ближе. Остановился и посмотрел прямо в него. — Леон. Вы человек военной выправки, почти ритуальной сдержанности, преданности делу. Но даже лезвие, — глаз герцога чуть прищурился, — нуждается в осмотре. Леон тихо хмыкнул, качнув головой — медленно, будто сам себе. Словно хотел ответить: «Да что вы знаете». Но только выдохнул. — Примите моё приглашение, — продолжил герцог чуть мягче. — Хоть на двадцать минут. Обещаю: в этот раз — ни одного вопроса о планах эвакуации, ни чертежей выхода через библиотеку. Леон выдохнул. Медленно. Знал: отказать — некрасиво. И не потому что это некий приказ, которого нельзя ослушаться, а потому что человек перед ним не идиот и всё замечает, даже если не говорит. Агент кивнул. — Дайте мне убедиться, что всё в порядке, и я буду, Ваше Высочество. Герцог кивнул в ответ. — Буду ждать в кабинете. Развернувшись, он ушёл не спеша. А Леон остался. В зале, который дышал старым камнем и чем-то ещё — пустотой. Агент стоял, не двигаясь, сжимая в кулаке не оружие — себя. Зная, что через двадцать минут он будет сидеть в кресле у огня, делать глоток. Делать вид, что всё под контролем. А Хоуп… Чёрт знает где. И это сводило с ума.

***

Дверь открылась почти бесшумно. Только лёгкий скрип петель нарушил покой комнаты, полной мягкого света от камина. Леон вошёл не спеша, будто каждый шаг по старинному ковру давался с усилием. Лицо усталое, щетина небрежно скрывает напряжённую линию челюсти. Воротник рубашки расстёгнут, плечи чуть опущены — он весь был как сжатая пружина, вымотанная и на пределе. — Леон, — мягко произнёс герцог, поднимая взгляд от бумаг, — я уже начал думать, что вы и вовсе не дойдёте. — Простите, сэр. Был... занят, — Кеннеди опустил глаза и кивнул в знак уважения. — Оставьте это «сэр» и прочие условности, — отмахнулся Кентский с лёгкой улыбкой. — Мы оба слишком уставшие для формальностей. Садитесь. Кеннеди без слов опустился в кожаное кресло напротив. Оно тихо заскрипело, принимая на себя его вес. Спина не касалась спинки — он сидел на краю, будто в любой момент готов сорваться обратно в работу. Или в бег. Кентский, храня молчание, подошёл к массивному бару в углу комнаты и выбрал бутылку бренди. Он знал, что предлагать что-то мягче — не в характере этого разговора. Два хрустальных стакана — один перед ним, один перед Леоном. — Это 1948 год. Не самый выдающийся урожай, но со временем, как ни странно, стал лучше, чем ожидали. Как и некоторые люди. — В моём случае время скорее портит, — наконец бросил Леон, попытался усмехнуться, но губы едва дрогнули. Герцог протянул ему стакан аккуратным, выверенным движением — в манере человека, воспитанного среди традиций, где каждый жест имеет вес. Ожидалось, что будет пара вежливых фраз. Возможно, короткая пауза. Но Леон не стал ждать. Он взял бокал с той резкостью, которая обычно сопровождает оружие, а не хрусталь. И, не дождавшись глотка герцога, не сказав ни слова, запрокинул стакан и почти осушил её за один затяжной глоток. Почти. На дне осталась капля — скорее из привычки, чем из вежливости. Алкоголь ударил резко, как хлыст. Горло саднило ещё с утра — нервы ли, усталость или очередные два часа на пронизывающем ветру, — но бренди обжёг это воспаление будто нарочно. Но Леон не поморщился. Только медленно выдохнул, не глядя ни на герцога, ни на огонь — смотрел в глубину опустевшего бокала, будто там, в остатках янтарного бренди, мог найти хоть один ответ. Кентский молча наблюдал. Он не сделал ни замечания, ни ироничного комментария — только налил себе и сделал скромный глоток, как и положено мужчине, знающему меру. Затем снова посмотрел на Леона. Уже внимательнее. Уже не просто как на гостя или агента. Как на человека, которого что-то изнутри подтачивает. — Вы как на иголках, мистер Кеннеди, — наконец сказал герцог, садясь напротив. — Не похоже, чтобы дело было только в безопасности замка. Леон не сразу отреагировал. Он все еще сидел в полутени, в профиль к огню, обхватив ладонью бокал. Лицо его оставалось каменным. Только чуть напряжённые скулы и выпрямленная спина выдавали внутреннюю дрожь, которую он изо всех сил глушил. — Всё под контролем, сэр, — отозвался агент глухо. — Леон, — мягко сказал герцог, склонив голову. — Я не ваш начальник. Не в этой комнате. Здесь вы не агент. А я не допрос веду. Герцог немного подлил в бокал Леона — медленно, намеренно. Янтарная жидкость заиграла в огне. — Расскажете, что вас так беспокоит? Хотя бы не как агент — как человек. Леон не сразу ответил. Он всё ещё не смотрел на герцога — только на бокал. Наконец выдохнул сквозь сжатые губы и, не поднимая головы, сказал: — Мисс Дайсон. Хоуп. Она пропала. Не выходит на связь уже сутки. Он говорил чётко. Как его учили. Но в этих словах, как в стеклянной трещине, был слышен голос чего-то гораздо более личного. Кентский посерьёзнел. Он резко выдохнул через нос. — Пропала? Леон снова не стал тянуть. Он выпил залпом, как будто это был не бренди, а лекарство, которое полагалось принять на бегу, между выстрелами и разрывами. Стекло с тихим стуком вернулось на стол. Он не смотрел на герцога, не извинился, не поправил манеру. Этикет треснул в тот момент, когда в нём не осталось сил. Герцог это подметил. Он молча перевёл взгляд на опустевший бокал, потом — на Леона. Кентский выглядел искренне потрясённым. — Я полагал, она где-то в замке… Честно говоря… — он запнулся, на мгновение позволяя себе проявить личное, — …учитывая ваши отношения… Не поймите меня неправильно, но я предполагал, что вы приедете вместе. Леон опёрся локтями на колени, сжал бокал так крепко, будто тот мог дать ему хоть какую-то опору. — Я тоже надеялся, — хрипло сказал он. Потом поднял взгляд, сухой и пустой. — Но факт остаётся фактом — она исчезла, — Леон провёл рукой по лицу, будто хотел стереть с него усталость. — Её машина была найдена на обочине далеко от дома. Телефон тоже. Документы. Геолокатор. Всё. И с этого момента — ничего. Ни сигналов. Ни движений. Я… не знаю, где она. Герцог смотрел на него сдержанно, но в глазах его плескалось куда больше, чем тревога. Это была вовлечённость личная, почти отцовская. Он знал Хоуп. Помнил её смех в замке. Её упрямство в дискуссиях. Её стойкость. Её человечность, в конце концов, она спасла его юную дочь. — Это… — начал он и осёкся, прежде чем продолжить. — Это не похоже на неё. И уж точно не на то, что могло произойти само по себе. Леон молча кивнул. Он больше не пытался делать вид, что держит себя в руках. Агент просто сидел. Герцог долго молчал, глядя на пламя в камине. Казалось, он подбирал слова не просто осторожно — с какой-то особой бережностью, будто знал: сейчас любое неосторожное движение может что-то разрушить. — Леон… — начал он, не отрывая взгляда от огня. — Позвольте мне задать вам один вопрос. Он, возможно, покажется вам не к месту, но… Вам что-нибудь известно о местонахождении Николаса Росси? Леон вздрогнул — едва заметно. И хмыкнул. Но это был сдавленный, сухой выдох, как будто в горле застрял ком пепла. Герцог посмотрел на него — внимательно, почти изучающе. Лёгкая складка легла между его бровей, но голос остался мягким, почти сочувственным: — Мне показалось, что в вашей реакции… Нотка ревности. Или неприязни. Голос герцога звучал спокойно, почти с сочувствием — но не без иронии, как будто хотел чуть-чуть поддеть, вытянуть реакцию, а не осудить. Леон не сразу ответил. Он посмотрел в бокал, как будто надеялся, что капли бренди дадут ему ответы. Пальцы сжали хрупкое стекло чуть крепче. — Честно говоря, сэр… — он выдохнул, не поднимая взгляда. — Я сам не знаю, какая у меня должна быть реакция на то, что Хоуп пропала вместе с бывшим женихом… Наверное, где-то в моей должностной инструкции на этот случай предусмотрен раздел «Как остаться профессионалом». Агент сделал паузу, а потом, с той самой характерной усмешкой, за которой почти всегда прячется надрыв, добавил: — Надо бы перечитать. Леон наконец поднял глаза. В них не было упрёка — скорее, смятение, обида на самого себя и плохо спрятанное волнение. Герцог молча выслушал его выпад. Не осудил, не удивился. Только коротко кивнул, как будто к таким реакциям давно привык. Или просто понимал: это не про остроты, а про то, что у Леона внутри всё на грани. Он молча потянулся к графину, аккуратно плеснул ещё немного в бокал Леона — и чуть себе. Выпил. Не торопясь. Поставил стакан. — Мои люди тоже ищут его, — тихо произнёс герцог. — Сигнал от его телефона зафиксировали здесь, в Шотландии. Леон нахмурился. Поднял глаза, но вопросов не задал, очевидно, ожидая хоть какого-то чертового объяснения. — Видите ли, он был… не совсем тем, кем казался, — он посмотрел на пламя в камине, словно говорил не с Леоном, а с самим собой. — Я держал это в секрете. Даже от BSAA. Он был моим информатором. Леон застыл. Теперь он смотрел прямо на герцога, как будто тот только что перечеркнул половину его представлений о происходящем. — Простите?.. — Он играл на два фронта. И знал, где искать грязь, — голос герцога стал чуть ниже. — Очень чётко знал. И, боюсь… слишком близко к ней подобрался. Леон медленно откинулся назад в кресле. Рука машинально сжалась в кулак. Пальцы на подлокотнике побелели от напряжения. Челюсть застыла в жёсткой линии. Чёрт. Агент перевёл взгляд на пол, потом в сторону окна — будто пытался собрать мысли, которые разлетелись, как стекло после выстрела. Значит, не схватил. Она поехала с ним… сама? Леон почувствовал, как в груди что-то будто сорвалось. Откровенно — ему было плевать на Росси. Всегда было. С того самого дня, как он впервые увидел этого гладкого, приторно-опрятного типа с безупречно сидящим галстуком и таким лицом, которое хочется ударить хотя бы за то, что оно слишком спокойное. Улыбка на полтона вежливее, чем надо. Голос, будто выверенный по тембру. Никогда не ошибается. Никогда не повышает голос. Никогда не пачкается. Словно из пластика. И всё бы ничего — если бы он не был с его Хоуп. Он знал, что между ними всё кончено. Хоуп это говорила с такой злостью, что сомнений быть не могло. Но внутри всё равно оставалась заноза. Неприметная, глубоко под кожей — и чем сильнее Кеннеди пытался не замечать, тем больше она зудела. Ревновал? Да. Глупо, почти постыдно. Но ревновал. Не к чувствам — к прошлому. Ко всем тем годам, которые он не мог ей дать. И теперь она могла быть с ним в заложниках. И Леон… Он мог бы сказать: «Мне плевать». Мог бы скривиться и произнести: «Так ему и надо». Мог бы оставить всё это BSAA, но тогда он предаст не только её. Он предаст себя. Потому что когда-то пошёл в полицию не ради медалей, не ради орденов, не ради чести. А чтобы защищать. Даже тех, кого не выносит. Даже тех, кого хочется бить, а не спасать. Он знал, что обязан найти их обоих. Потому что Хоуп важнее всего. А Росси… Он может быть кем угодно. Бывшим, информатором, мерзавцем, жертвой, виновником — неважно. Он человек. А значит, если он попал — его нужно вытащить. Ненадолго в комнате воцарилась тишина — плотная, густая, будто впитавшая в себя разговор. Только потрескивание поленьев нарушало её. Камень камина казался тёплым, но воздух всё равно был холодным. Старый замок дышал тяжело. Медленно. Как живое существо, наблюдающее за каждым движением. Герцог Кентский сидел, держа бокал между пальцами, и смотрел на Леона. Долго. Почти по-отцовски. Словно пытался заглянуть чуть глубже. — Я мог бы отправить на их поиски своих людей, — сказал он наконец, спокойно, размеренно. — Они хорошие. Обученные. В конце концов, я мог бы отправить BSAA. Он сделал короткую паузу, опуская взгляд в пламя. — Но это… не их задание. Это ваше. И оно, как мне кажется, куда более личное, чем всё, что происходит здесь. Леон не ответил сразу. Только медленно выдохнул — как перед прыжком. Склонил голову, потом выпрямился. — Я не могу просто уйти. Он посмотрел в сторону, будто на секунду хотел отговорить сам себя. — Но есть Редфилд. Крис, — Леон вернул взгляд. — Друг. BSAA. Старший офицер. Он здесь был с антивирусной доставкой. Он вступит на моё место, обеспечит безопасность вашей семьи. Обеспечит вашу защиту. Герцог кивнул, почти с облегчением. Даже усмехнулся краем губ. — Если вы оставляете такого человека, значит, я могу быть спокоен. Они встали одновременно — будто синхронно. Пожали руки. Крепко. По-мужски с уважением. — Удачи, Кеннеди, — произнёс Кентский. И на секунду его голос стал тише. — Там, куда вы идёте… она вам действительно понадобится. Он шагнул к тумбе, открыл деревянный ящик с замком и достал небольшую карточку в тёмном пластиковом корпусе. Протянул её Леону. — В подвале, за третьим уровнем техсектора, есть хранилище. Он чуть склонил голову. — Всё необходимое. Берите, если сочтёте нужным. Надеюсь, вам не понадобится — но предчувствие подсказывает обратное. Леон взял карту, кивнув коротко. — Спасибо, Ваше Высочество. Он задержался. На полшага. На вдох. Будто хотел что-то сказать — важное, настоящее, — но не стал. Только кивнул ещё раз и вышел, закрыв за собой дверь мягко, но с усилием. В кабинете снова стало тихо. Огонь продолжал потрескивать, бросая тени на стены. А герцог остался у камина. Смотрел в пламя. И будто чувствовал, что с этого момента нечто началось — вдалеке, вне этих стен. Что-то гораздо страшнее, чем политика или корона.