Чёрный Пион против Белой Розы

      Роза прогуливается по саду после посещения Хосока. В последнее время его жизнь стала спокойнее, потому что ни он, ни Пион не решаются нарушить указание главы гарема и прислуга даже начинает скучать: ни склок, ни сплетен, ни противостояния — всё, ради чего они рвались прислуживать капризным Цветочкам куда-то исчезло в мгновение ока!       Император почти неделю не приглашает Розу в свои покои, и фаворит немного хмурится — не значит ли это, что Пион решил занять его место возле правителя? Хотя Хосок сказал, что в последнее время их государство находится на пороге войны, и ему приходится давать снотворные сыну, чтобы тот не слетел с катушек окончательно, однако Роза нервно кусает губку — не скрывает ли от него глава гарема правду?       Где-то на фоне снова мурлычет Соловей. С тех пор, как они оставались в ванной наедине, ни фаворит, ни его прислуга ни разу не показали, что между ними что-то было! Иногда Роза подумывает, что он принял желаемое за действительность, хотя, если быть честным, до того момента, как руки Соловья принялись нагло его ласкать, Роза не рассматривал его в таком качестве, он мог поклясться именем любимого! А теперь чувство вины гложет его по утрам и долгими ночами, а вот днём Соловей ходит за ним по пятам и напевает свои неведомые песни, которые записывает бегающий за ними придворный композитор.       Иногда Роза берёт флейту и пробует повторить то, что ему особенно понравилось. И тогда Соловей подпевает ему. Вообще белый Цветок больше любит каягым, но лекарь настойчиво требует от него ввести в число музыкальных инструментов духовые, которые помогают разогнать застоявшуюся в лёгких жидкость. Да, прекрасному Цветку, рождённому в вольной и подвластной всем ветрам степи приходится тяжело в гористой местности рядом с океаном, поэтому стоит погоде перемениться, как Роза начинает кашлять и чахнуть. Зная об этом, Хосок уже решил, что как только у фаворита появятся признаки беременности, он сразу отправит его в местность, где будет более сухой и свежий воздух.       Сейчас стайка прекрасных омег в лёгких светлых одеждах бредёт по саду, не в силах прибавить шаг, потому что жара настолько удушающая, что даже самые выдержанные задыхаются и чувствует себя на грани обморока. Вдруг Роза напрягается и быстро оглядывается назад — Соловей, ничего не подозревая, блуждает взглядом по веткам деревьев и тихонько напевает. Роза тихо шепчет:       — Заткните его и спрячьте!       Сам же, склонив голову и нацепив на лицо самую нежную улыбку, идёт навстречу императору. Тот, завидев одного из своих фаворитов, раскрывает объятия и прибавляет шаг. Глядя на них, можно с уверенностью сказать, что эти двое влюблены настолько, что даже миг разлуки может стоить им жизни! Император ласково принимает омегу в свои объятия и, заглядывая ему в глаза, интересуется:       — Как ты, мой прекрасный нежный Цветок?       — Я в порядке, мой император, — ластится Роза к альфе.       Какое-то время повелитель рассматривает фаворита, замечает, что шея, плечи и грудь почти приняли нормальный цвет, а укусы практически зарубцевались. Император кладёт ладонь на живот омеги и спрашивает:       — Нет ли тут плода нашей любви?       — Слишком рано об этом говорить, мой повелитель. Нужно подождать ещё пару недель.       — Так долго? Роза, ты должен понимать, что любое ожидание меня сильно расстраивает! — с подозрением говорит император.       Роза нежно улыбается, прижимается головой к его плечу и тихо говорит:       — Иногда дети дают о себе знать чуть раньше. Я сразу скажу, если что-то почувствую.       Император снова заключает фаворита в объятия. Но Роза чувствует, как напрягся повелитель.       — Кто это? — хрипит альфа.       Роза резко оборачивается и понимает, о ком идёт речь — прямо позади него стоит Соловей. Он мечтательно смотрит прямо на императора и напевает одну из своих загадочных мелодий. Роза вынужден его представить:       — Это — Соловей, мой повелитель. Тот, которого ты мне подарил, помнишь?       Ноздри императора хищно затрепетали, словно у зверя, почуявшего жертву. Он просит, хотя мог бы приказать:       — Роза, верни мне его. Ты меня обманул. Он — прекрасен! Я и подумать не мог, что он настолько красив. Роза, это — тот, кому я хочу сломать шею вместо тебя! Отдай мне его!       Цветок с отчаянием смотрит на юношу, но тот, словно ничего не понимая, продолжает смотреть на императора и тихо напевать. Тогда Роза отрывает у юноши рукав и проводит им по лицу, размазывая косметику и говоря:       — Чтобы скрыть его уродство, мы тратим долгие часы, мой повелитель! К тому же он не в ладах с головой, все лекари это подтвердили, а также то, что никто не знает, как и на что он отреагирует. Мой император, я приготовил для Вас отличного юношу. Он настолько темнокожий, что его можно бить и по лицу — разве не об этом Вы мечтаете много лет? К тому же глава гарема велит мне беречь этого мальчишку, потому что его голова, вытеснив остальные знания, набилась прекрасными мелодиями. Хотите, однажды мы с ним споём для Вас?       Император с трудом сосредоточился на том, что говорил Роза, потому что его разум уже рисовал ему, что его фантазии стали реальностью, и это так заводило! Он глядел в голубые глаза, наполненные любовью, и мечтал сломать эту хрупкую шейку прямо тут и сейчас, но в таком случае ему не позволят насладиться. Он вдруг наклоняется к уху Розы и спрашивает:       — Я могу сломать шею тому темнокожему мальчику?       Роза печально качает головой:       — Мне будет обидно, что ты в нём увидел меня, мой повелитель. Но тебе может понравиться кое-что, что умеет этот юноша. Говорят, в том месте, где он родился, у омег отлично развиты внутренние мышцы, — заговорчески подмигивает он альфе.       Император ещё раз прижимает к себе белый Цветок и говорит на ухо:       — Спасибо, моя прекрасная Роза! Ты всегда думаешь в первую очередь обо мне.       Когда император удаляется, Роза прибавляет шаг и быстрее добирается до своих покоев, однако никого не впускает внутрь, требуя:       — Ждите меня на веранде!       Сам бросается на футон, вцепляется пальцами в волосы и заходится в беззвучном крике! Ему нельзя плакать, иначе косметика потечёт, но можно шептать в пустоту бледными губами:       — Прости меня! Я сделал всё, что мог! Прости, что спас другого вместо тебя! Прости, что подвёл тебя...       ***       Хосок решил дать Сокджину «право выбора», и пригласил его в тайную комнату, которая была связана с залом заседания. Оттуда можно было рассмотреть почти всех министров, и глава гарема сказал:       — Джин, я знаю, что от тоски ты начинаешь творить глупости, поэтому я нашёл тебе жениха. Вон тот, что стоит во втором ряду третьим слева. Я подумал, что тебе будет непросто вливаться в новый гарем, поэтому нашёл альфу, который имел всего одного наложника, но тот умер прошлой весной от простуды, и теперь это — совершенно одинокий вдовец, за которого мечтает выскочить любой омега!       — И что же в нём такого отличного? — старается рассмотреть альфу Сокджин.       — Он не такой уж старый, если ты заметил, — смущённо говорит Хосок. — У него нет гарема, то есть всё внимание этого достойного мужчины будет только твоим. К тому же, если ты внимательно приглядишься к нему, то поймёшь, что он богаче многих в этом собрании. Разве мало достоинств для одного альфы?       — Он умён? — не унимается Джин.       — Он очень богат! — строго говорит Хосок.       — А насколько он добрый? — трёт лоб Сокджин.       — Он безмерно богат, — холодно говорит Хосок.       — Но он хотя бы щедрый? — уже чуть не плачет Сокджин.       — Он — самый богатый человек в этом собрании, включая императора! К тому же, Джин, у него нет не только других мужей, но и детей или каких-то других назойливых родственников! Он — идеал супруга!       Джин больше не в состоянии слушать подобную ересь, поэтому разворачивается и выбегает из потайной комнаты, с размаху врезавшись в грудь Намджуна. Посмотрев на альфу, он резко бьёт его кулаками в грудь и, не сдерживая рыданий, мчится в сторону своих покоев, по пути едва не сбив Пиона. Следом выходит Хосок, смотрит на Намджуна и говорит:       — Теперь твой выход. Я сделал абсолютно всё, что мог, и если ты его прошляпишь, клянусь небом, я выдам его за министра Бо!       — Что? — возмущается Нам. — Министр Бо по альфам, это знают все! Что ты наговорил Джину, Хосок?       — Я сказал ему, что Бо — богат! И я ему не соврал. А про такие подробности я не знал, только что услышал от тебя. И — фу, не повторяй гадости за другими! Этот человек был женат!       — На альфе, Хо! Он был женат на человеке, который потворствовал его дурным наклонностям, именно поэтому у него нет детей, потому что сам министр Бо не может родить!       — Джун! — строго прерывает его Хосок. — Мне не положено знать таких подробностей! Так что замолчи и впредь думай, чем со мной можно поделиться, а чем не стоит.       Намджун никогда не был в такой ярости, но удержал себя в руках: Хосок действительно мог не знать таких подробностей. Поэтому он спрашивает:       — Что мне делать дальше? Уверен ли ты, что Джин согласится покинуть гарем и уйти ко мне?       — Так у него выбора другого нет — ты или Бо. И если бы заставили выбирать меня, я бы предпочёл тебя.       Но словно небеса были против Намджуна — к ним приблизился император и строго спросил:       — Намджун или Бо? Это в чём мой брат борется с моим министром?       Хосок с тоской посмотрел на брата императора и сказал:       — Мы решаем судьбу Сокджина.       — При чём тут мой брат? — не унимается повелитель.       Тут Намджун решает сказать своё слово:       — Мой брат, я хочу взять Сокджина в мужья.       Император с удивлением смотрит на брата:       — Что ты можешь предложить этому омеге, брат? Или ты, не будучи евнухом, посмел приблизиться к моему гарему? — вдруг свирепеет правитель.       Хосок считает нужным вмешаться:       — Сын мой, речь идёт о том, что этот омега вырос на наших глазах, и отдавать его в чужой гарем, где его, возможно, начнут травить, было бы большой ошибкой. Кроме того, Джин совершенно не умеет нормально общаться, это может стать поводом для того, чтобы опозорить наш гарем. А Джун сможет призвать его к порядку. Ты же понимаешь, что он и так слишком долго живёт в гареме, не имея, можно сказать, никакого статуса.       Император задумчиво посмотрел на брата и сказал:       — Ты должен пройти проверку, насколько травы действуют на тебя. И если хоть что-то шевельнётся, клянусь Небесами, я казню тебя! А за Джина я дам поместье, где он будет жить, чтобы не нарушать быт своего мужа. И я хочу отдать его Хону — он никак не может выбрать сторону, а прекрасный омега и земли — отличное подношение, чтобы переманить его к себе.       Так рассуждая, император покинул своих обескураженных родственников. Хосок тронул Намджуна за руку и спросил:       — Ты пройдёшь испытание?       — Да, — грустно говорит Намджун, — только что теперь делать нам с Джином? Ох, Хосок, что мы натворили? В одиночестве в поместье он погубит себя в два счёта! Что же мне теперь делать?       ***       Джин ворвался в свои покои и остановился. Что ж, если так, то пусть его выдадут замуж! Пусть мир обрушится, если он так хочет! Однако омега подбегает к полке с книгами и начинает хватать одну за одной, листать их и швырять на пол. Слуги в ужасе наблюдали за своим хозяином, который в прежние времена собственными руками смахивал пыль со своих книг, уверенный, что слуги могут их как-то испортить. И теперь, видя, как некоторые книги разлетаются по комнате отдельными листами, прижимают ладони ко ртам и молчат.       Наконец Сокджин нашёл то, что искал, уселся прямо на пол перед шкафом и принялся что-то внимательно читать, стараясь удержать книгу в трясущихся руках. Вдруг лицо его озарилось радостью, и он крикнул:       — Небо не упадёт на мою голову! Слава Небесам, выход есть, — снова рыдает омега, мешая хохот со всхлипами.       Слуги подносят ему какой-то напиток, Сокджин судорожно хлебает, стуча по краю чашки зубами, расплёскивая и давясь, но вскоре руки перестают дрожать, веки тяжело опускаются, и Джин засыпает, иногда давясь рыданиями уже во сне...       Примерно через час к нему приходит Намджун. Он стоит над бывшим фаворитом своего отца и сжимает руку в кулак: если бы можно было вернуть этого омегу в его королевство! Но того государства больше нет: его отца казнили, а весь гарем сожгли вместе с телом прежнего правителя — об этом Джин не знает, и Намджун попросил Хосока сохранить это в тайне...       ***       Юнги сидит в лазарете и ждёт, когда ему вынесут склянку с отваром. Вскоре к нему присоединяется Намджун. Они какое-то время молчат, Но потом Нам не выдерживает и спрашивает:       — Как ты это терпишь, дядя? Как вообще можно привыкнуть к подобному?       Мин ухмыляется: да, для Намджуна это — удар, ведь он мог бы стать императором, но их отец считал, что для того, чтобы править страной, нужно быть жёстким на грани с жестокостью. Когда-то давно, когда мальчишкам было по десять лет, брат Юнги сказал им, что перед ними — два преступника, которые предали его. И Намджун тогда начал расспрашивать: а это точно? а какие доказательства? а не подставили ли их? Нынешний же император просто взял у отца меч, размахнулся и вспорол обоим животы! Мин никогда не рассказывал этого Хосоку, но именно тогда его брат принял решение, что Намджун — слишком мягкий для правителя.       Его же судьба решилась с самого рождения: второй сын от рабыни — сами Небеса велели даже не мечтать про трон. Но вот на счастье он мог рассчитывать, и когда ему исполнилось шестнадцать, он встретил омегу, с которым надеялся провести всю жизнь. В какой-то степени ему повезло, и его мечта, пусть и не совсем так, но сбылась. Да, Нам смотрит с другого ракурса, и это может показаться ужасной судьбой, но на самом деле Мин мог сказать, что был почти счастлив, особенно в последние годы. Однако, хоть у них с Намджуном общие причины — забросить борьбу за власть и уйти в гарем, — они всё же не равны. Поэтому Мин отвечает:       — Это был мой личный выбор, Намджун. Как и у тебя — ты же мог покинуть страну и где-то быть принцем, но ты решил остаться тут, на условиях, что не будешь лезть в политику, откажешься от своей альфьей сущности. Всё дело в нашем выборе, и никто нам не виноват и не несёт никакой ответственности за наши решения.       Намджун сидит ещё какое-то время и вспоминает, как вернулся из-за границы, уверенный, что опоздал! Однако никто никуда не спешил, и Нам решил, что сами Небеса на их стороне. Нет, он не хотел лишать себя мужественности, но другого способа попасть в гарем просто не существует! К тому времени уже ходили анекдоты про то, как воюют Хо и Джин, и сердце Намджуна не устояло — он принял от Юнги место начальника гаремной стражи, о чём потом не раз пожалел, однако уходить не собирался, видя, как тяжело жить в этом месте, если не умеешь очаровывать других.       ***       Тем временем Пион, пробежавшись пару раз по отведённой ему территории, залез на дерево и внимательно наблюдал за стайкой «бледных омег», которые растерянно сидели на веранде Розы. Внизу переговаривались его слуги, иногда умоляя его спуститься, но чёрный Цветок никогда ничего не делал из того, чего не хотел бы сам. И вот он сидит на дереве почти час и недоумевает — что случилось с его соперником? Если ему плохо — где лекари? Если он ушёл спать, почему прислуга не разбрелась по своим покоям, оставив пару человек, чтобы они оповестили остальных, когда Роза проснётся? Что так долго можно делать наедине с самим собой? Или у Розы есть какие-то стыдные секретики? В таком случае — ночь в помощь, а не время, когда к ним может прийти, кто угодно!       К примеру, вот бежит Сокджин, и Пион слетает с дерева, чтобы поздороваться и поговорить со своим кумиром, однако его даже не заметили, потому что рыдания ещё долго слышались фавориту. Как же страшно — быть никому не нужным в гареме! Пион посмотрел на свою прислугу и мысленно подумал, сколько среди них тех, кто считает его жадным и запрещает даже мечтать про то, что у них мог бы быть шанс попасть к императору в постель! Чёрный Цветок вздёргивает подбородок и уверенно идёт в сторону покоев Розы.       Прислуга какое-то время двигается за ним следом, но вскоре понимает, какая конечная цель их путешествия, и вначале тихо, потом всё громче пытаются отговорить свой Цветок от безрассудного поступка! И стоит фавориту промчаться мимо покоев императора, как омеги хватают его на руки, затыкают рот и уносят на территорию, где им позволено находиться. Пион, не ожидавший такой наглости, пинался, кусался, пытался вырваться из крепких рук своей прислуги, скулил и визжал! Однако пока они не прибыли в его покои, ничто не возымело действия!       Уже в покоях его отпустили и упали перед ним на колени с криками:       — Чёрный Пион! Помилуй! Глава гарема и смотритель гарема сказали, что если ты переступишь границы, нас всех лишат зрения, а к тебе приставят других слуг — сильных и безмолвных, как возмездие Небес! Чёрный Цветок, лучше убей нас сразу — что мы будем делать, лишившись зрения?       Пион снова вскочил и принялся рвать свои наряды, крича, что если у него такие трусливые слуги, то ему никто не нужен, пусть проваливают! Он швырял расшитые драгоценностями клочья одежды, и несчастные слуги едва уворачивались от них! Снова в чувство привёл его резкий свист плети. Пион отскочил вглубь покоев, после чего в комнату вошёл глава гарема с мощной фигурой смотрителя за спиной. Все притихли, и Хосок спокойно сказал:       — Уйдите все, мне надо поговорить с чёрным Цветком, — подождал, пока закроется дверь, после чего сказал: — Что ты тут опять устроил? Я разделил вас с Розой, и тот ведёт себя тихо и смирно, ты же постоянно умудряешься что-то натворить! Пион, как ты не понимаешь, что когда человек так себя ведёт, он никогда и никому не может нравиться!       Пион усмехнулся и дерзко сказал:       — Я не хангва (сладость из мёда, зерновых и лепестков ароматных цветов), чтобы всем нравиться!       — Да уж, ты, скорее, Кочучжан (перцовая паста добавляется в различные рецепты, придавая им характерный острый вкус), — улыбается Хосок. — Можешь дерзить, сколько угодно, но я пришёл говорить с тобой очень серьёзно. Поэтому сядь, напряги свой мозг и услышь меня, наконец! Сколько лет ты уже в фаворитах?       — Пять! — с вызовом отвечает Цветок.       — Нечем гордиться, — уверяет глава гарема. — По нашим законам тебя пора удалить от императора. Не рычи, Роза тоже покинет гарем, если в ближайшее время не соизволит родить малыша. Я уже говорил с белым Цветком, но у моего сына два фаворита, поэтому теперь говорю тебе: если желаешь остаться в гареме, заведи малыша! Или у тебя какие-то трудности?       Пион бледнеет, но глаз не отводит:       — Если Вы намекаете, что я не позволяю семени прижиться в себе, то это не так, глава гарема! Я больше всех предан нашему императору! И я уверен, что он будет против того, чтобы Вы отослали меня на задворки империи! В этом гареме нет никого, кого он любил бы так же, как меня! Только я точно знаю, что нужно нашему повелителю. Сколько омег вы с Розой отправили к нему в покои? И кто хотя бы ещё раз вошёл к нему? Только я! А Роза — просто как вода, которой запивают слишком пряную пищу. Поэтому я не советую Вам лезть в наши с императором отношения! Даже если у меня никогда не будет сына, я всегда буду для него самым лучшим!       Хосок слушал фаворита со скучающим видом. Даже зевнул, прикрыв рот ладонью. Потом поинтересовался:       — Это ты так себя успокаиваешь? Может, где-то в мире простых людей это и сработало бы, но ты — в императорском гареме! И главная функция императора — оставить после себя потомство! И вы, омеги, всего лишь лоно, которое император должен засевать. В общем, я тебе сказал, а принимать это к сведению или нет — дело твоё.       Глава гарема поднялся, намереваясь покинуть дерзкого фаворита. Однако Пион вдруг спросил:       — Глава гарема, император призывает Розу в свои покои? Я не был у него уже семь дней!       Хосок решил не врать:       — Я почти никому не говорю об этом, но наша страна находится на грани войны. Возможно, скоро нам придётся покинуть дворец и даже страну, поэтому сейчас император особенно... раздражителен. Чтобы немного привести его в себя, лекари дают ему снотворные, и император никого не приглашает в свои покои. К тому же, ты же знаешь, что как только он призывает одного из вас, то обоих одаривает какими-то побрякушками. И раз уж за эти дни ты не получил ни одной драгоценности, то и сам мог бы сделать вывод.       Пион кивает и пытается узнать подробности:       — С каким государством мы будем воевать, глава гарема?       — С несколькими. Наш император... по своей несдержанности оскорбил сразу несколько послов, поэтому их правители объявили нам войну.       — Нас точно будут спасать, глава гарема? Насколько омеги ценны в таких ситуациях? — не унимается Пион.       Однако Хосок не может ответить точнее — он и сам ни разу не слышал, чтобы хоть раз спасали гаремы. Проще набрать потом новых и молодых, чем таскать с собой старых, думая про их проживание, пропитание и защиту. Иногда брали папу наследника и остальных детей альф, но даже принцы омеги не всегда попадали в списки тех, кого будут спасать в таком крайнем случае.       Хосок почти открыл дверь, когда Пион сказал:       — Роза... Что с ним? Он заперся в своих покоях один и не выходит уже больше часа. Можешь сходить к нему и проверить, может, он там сдох?       Хосок оглянулся, внимательно посмотрел на чёрный Цветок, но глаза того полыхали неподдельной ненавистью. Глава гарема кивнул и вышел, покачивая головой — такой красивый, а какой ядовитый!       ***       Ночью душно, поэтому окна открыты почти везде. Тонкие струйки ароматного дыма заполняют пространство, чтобы отогнать надоедливых насекомых. Где-то горят лампы и свечи, у кого-то на окнах стоят фонари — знак того, что их можно будить в любое время. Это в основном лекари и личные слуги высших наложников. По дорожкам, соединяющим разные покои, бродят полусонные евнухи, иногда тихо переговариваясь, чтобы не нарушить покой тех, кто спит или только собирается. Деревья, кусты и цветы создают замысловатые тени от фонарей тех, кто сторожит покой обитателей гарема.       Он лежит, всматриваясь в огни, ползающие по потолку и стенам. Спать не хочется, волнение накрыло его, и никак не унимается сердце. Сегодня он вспомнил, как в далёком детстве его учили: чтобы определить, есть плод или нет — послушай матку. Он снова садится на корточки, кладёт ладони на низ живота и сильно прижимает их ногами, наклоняясь вперёд. Снова пульсация заставляет его сердце обливаться кровью. Что теперь с ним будет?       Он встаёт в полный рост и едва сдерживает крик — в проёме окна силуэт, который приподнимает руку и показывает условный знак: руку вниз ладонью, сжимает кулак и оттопыривает большой палец в сторону. Тихо ойкнув, он спешит к гостю, протягивает руку, помогает спуститься внутрь комнаты. Показывает знак, что нужно быть тихим, после чего прижимается к гостю всем телом, а тот уже ловит его губы, обшаривает руками тело, скрытое от него одной рубашкой, поднимает на руки и несёт к постели, прекрасно ориентируясь в темноте. Укладывает хозяина комнаты, снимает с него рубашку и снова трогает, словно слепец, которому позволили узнать себя наощупь.       Нервное дыхание было ему наградой, а тёплые ладошки тоже принялись освобождать его от одежды, касаясь обнажённой кожи. И вот же двое, переплетясь конечностями, страстно целуются, не желая оторваться ни на минуту. (...) И двое, как музыкант и его верный инструмент, запевают мелодию любви, полную вздохов, полустонов, тихих признаний.       (...) Всё это время хозяин ласкает гостя, целует, прижимает к себе и шепчет, что эти мгновения — лучшее, что могло с ними случиться.       А потом пришлось во всём признаться. Как он и ожидал, возлюбленный на какое-то время замер, и он уже готов был сказать, что можно найти способ, но гость не был бы тем, кого избрало сердце, поэтому он слышит:       — Ничего. Это ничего, ты в этом не виноват. Я буду любить тебя в любом случае. И я приму твоего малыша, как своего, что ж поделать, если у нас такая судьба...       И снова признания в любви, нежности и пошлости, губы на губах, членах, сосках... Будущий папа поворачивается и просит:       — Наполни меня, чтобы я принял этого ребёнка, как будто он — твой.       (...)       ***       Джин проснулся посреди ночи, подошёл к окну, посмотрел в сторону ворот: очень скоро он покинет это место, чтобы получить свободу! Он с жадностью вдыхает дым, но в нём нет той сладостной терпкости. Однако он узнал кое-что — боль тоже работает так, что мозг начинает строить свою реальность! Он разматывает руку, берёт тлеющий букетик и прижимает его к ране. Вначале хочется кричать и звать на помощь! Но стоит потерпеть, и вот он уже бежит по берегу моря, а за ним красивый омега, которого он помнит, как папу. Зачем он бежит от него? Надо к нему! Джин разворачивается и спешит навстречу догоняющему! Однако когда столкновение уже становится неизбежным, огромный альфа, которого он когда-то звал отцом, хватает его и швыряет в руки другому альфе, который говорит непонятные слова.       Потом этот альфа приглашает его в свои покои, кормит сладостями, дарит наряды, сажает на колени, и пока малыш с упоением ест угощение, альфа качает его вверх-вниз, маленькие ягодицы постоянно задевают что-то большое и твёрдое, но когда он хочет соскользнуть, его снова сажают так, чтобы нечто упиралось в него, и так, пока неудобство не пропадает. Так с ним случилось несколько раз, а потом в его жизни появился Хосок, и огромный альфа почти пропал из его жизни, пообещав сделать его своим настоящим фаворитом, когда ему исполнится четырнадцать, то есть, через десять лет.       А потом появились принцы, с которыми было так сложно общаться, особенно с одним. Он всё порывался побить любого, но между ними всегда вставал молчаливый Нам, и Джин помнил, как, спрятавшись за спиной защитника, ругался на его брата, уверенный, что пока между ними стоит этот альфа, с ним никогда ничего не случится!       Джин лёг на пол. Рука больше не ощущала боли. Букетик тлел, щедро делясь своим жаром с циновкой, на которой лежал омега...