Ветром раздвинуты сёдзи

Тьма легла на деревню мягким покрывалом, скрывая дома в густых тенях. Только светлячки мерцали в ночи, озаряя дорожки призрачным сиянием. Вдалеке, нарушая тишину, слышались редкие крики ночных птиц. Лёгкий ветер пробирался сквозь ставни, наполняя комнату тонким ароматом цветущей сливы. В темноте, завернувшись в тонкий хададзюбан, ладная фигура устраивалась на футоне, разложенном поверх татами. Рядом стоял маленький андон, отбрасывающий на сёдзи мягкий свет. Пальцы скользили по жестковатой, набитой гречневой шелухой макуре. То было время, когда мир замирал, уступая место вещам, о которых не приято говорить вслух. Сердце билось ровно, ещё не подозревая, что ночь, ничем не отличная от других, принесёт гостя.  Она знала об этом обычае. Все девушки знали. Но никто не говорил, каково это – услышать тихий скрип открывающихся дверей, почувствовать присутствие в темноте, ощутить, как пульс начинает отдаваться в ушах неровной трелью.  Тень скользнула по стене, и вот сдвинулась тонкая сёдзи. Лёгкий, едва слышный шаг – и фигура замерла у её ложа. Склонившись над циновкой, она старалась дышать ровно, но от напряжения внутри всё сжалось. Не смея пошевелиться, девушка замерла, затаив дыхание. Чужие шаги были бесшумны, но постороннее присутствие витало в воздухе.  Ёбаи. Древний ритуал, которого жители деревни придерживались по сей день. Ритуал, когда в дом незамужней дамы наведывается холостой мужчина с предложением разделить одно на двоих ложе. И она вправе принять его или сразу отвергнуть, ровно как вправе впустить и с позором выгнать, если он не сможет её удовлетворить. Ёбаи. Ритуал, позволяющий приятно – зачастую разово – провести время. И ритуал, дозволяющий провести несколько ночей, что могут закончиться браком. Тёплое дыхание коснулось шеи. Нос пощекотал приятный аромат сандала, сдобренный горьким привкусом табака. Одурманенный чем-то опасным.  — Не бойся, – ленивый голос прозвучал почти ласково, но в нём слышалась скрытая в глубине насмешка. Она знала, кому он принадлежит.  Риндо Хайтани. Имя, которое заставляло людей боязливо вздрагивать. Он не был простым крестьянином, не был даже путником, случайно занесённым в их края. Его приход был чем-то большим – чем-то, что сжимало сердце в неоднозначном предчувствии. Избалованный, неоправданно жестокий младший сын даймё. Он не следовал нормам и не питал уважения к традициям. Брал, что ему причитается. Изощрял правила, вырывая из них то, что удобно ему самому. Он пришёл сюда не чтобы соблюсти ритуал. Он пришёл следовать своей части обряда. — Ты знала, что я приду, я ведь прав? Догадывалась. Ждала. Она смотрела на край своего плеча, боковым зрением впитывала его силуэт.  — Я бы не стал заходить, если бы знал, что буду отвержен, – продолжил он, присев на край футона. Прохладная рука невесомо коснулась её запястья, и от этого прикосновения по телу пробежала дрожь. И двоякость внутреннего мятежа накрыла с новой силой: то была дрожь, что вызвана не страхом. Чувством, что в себе смешало тревогу и странное, тёмное любопытство. — Ты могла закричать. Могла отречься от меня, выставить за дверь и втоптать моё достоинство в грязь. – В комнате всё продолжал разливаться его голос, тягучий, как мёд, хриплый, как угасающий огонь. Тлеющий, как шёпот ветра в углях. Взгляды пересеклись. Пару долгий мгновений она смотрела в его глаза оттенка цветущей под окном сливы. И в них, вопреки ожиданию, не чудилась агрессия – лишь отражалось насмешливое ожидание, сладостное предвкушение. — Ты не местный. – Слова перекатывались на языке, шелестя, точно листва под ногами. – Зачем пришёл?  — Чтобы присвоить тебя, – просто ответил он. Сердце дрогнуло, а за окном раздался новый порыв ветра. В покрове ночи древний обычай превратился в игру, правила которой были ей неизвестны. Но зато их знал Риндо – это пугало больше всего. Возможно, даже больше того, что он же их и придумал. — Присвоить меня? – она говорила тихо, хоть и пыталась звучать уверенно. – С чего ты взял, что я соглашусь? Чужак усмехнулся, пальцем очерчивая невидимую линию на её запястье. — Потому что я уже здесь. – Тёмный взгляд задержался на розовых, точно лепестки сакуры, губах, а затем снова встретился с её глазами. – И ты не оттолкнула меня. Резким движением она выдернула его руку, пытаясь скрыть дрожь, пробежавшие по коже мурашки. Риндо такой отказ нисколько не задел: напротив, он выглядел заинтригованно, но никак не разочарованно. — У тебя есть выбор, – добавил он, – и если поддашься, последствия будут весьма увлекательны. Где-то за стенами дома послышался тихий звук – возможно, шаги или шелест ветра. Сёдзи покачнулись. Она знала, что ему не следует доверять. Знала, что стоит его прогнать. Но сидела неподвижно, совсем не противясь присутствию постороннего мужчины. В голове роились вопросы: зачем он пришёл? Почему именно к ней? Что скрывает эта обаятельная, затмённая тенями улыбка? Он протянул руку, в той же дразнящей манере скользнул по её запястью, поддев край свисающего с предплечья рукава. Вдруг слегка дрожащие, онемевшие от волнения пальцы коснулись пояса. Узел ослабился, и ворот-лодочка, тянущийся к ложбинке груди, скользнул к краю нецелованных плеч. Она поднялась, босыми стопами уперевшись в футон, раскрыла запáх хададзюбана и позволила ткани упасть к лодыжкам. Хрупкая, полностью нагая фигура поёжилась, длинные волосы упали на небольшую грудь, покрыв её почти полностью. Лицо освещал лунный свет, а метнувшиеся назад глаза выдавали волнение. Риндо же, упиваясь открывшимся ему видом, наклонил голову к плечу, языком скользнул по губам, с томительной неспешностью ухмыльнулся. Грубые, знающие толк в оружии и сражениях, руки скользнули по оголённым икрам, пощекотали заднюю часть колен, накрыли плавный изгиб бёдер. И губы целовали выемку поясницы, ладони теплили девственные чресла, и ни на миг сливовые радужки не сводились с раскрасневшегося, точно распаренный персик, лица. Он наслаждался каждым мгновением, в котором она теряла свою сдержанность. Как снег под палящим солнцем, таяла её невинность. Она знала, что слышала посторонние шаги – и оказалась права. По стене скользнула вторая, едва уловимая, но заполняющая собой пространство тень, что совсем не была игрой света. Высокий силуэт застыл в проёме распахнутых сёдзи. Раздался смешок. В темноте блеснула пара виноградных глаз.