Исключение

Если поспешное убийство его семейного врача было досадной оплошностью, то пренебрежение обманчивым спокойствием истребителя с серьгами ханафуда — большой ошибкой. За оплошностью хотя бы последовало могущество. Ошибка же едва не стоила ему жизни. Жизнь. Самый большой парадокс Кибуцуджи Мудзана. Одновременно самое ценное и совершенно обесцененное для него понятие. Как такое возможно? Легко — причина заключалась в одной, но такой значительной разнице. Своя жизнь и чужая. Ради своей он с невозмутимостью и безразличием природного катаклизма мог пройтись по чужим, сровнять их с землёй. И пойти дальше. Именно так он и собирался поступить сейчас, когда на его пути выросла фигура, чьё лицо оказалось чуть выразительнее лиц тех мертвецов, которых Мудзан оставил за своими плечами, лишь потому, что точно такое же — практически капля в каплю — было у его нового приспешника до обращения. Остальное же не вызвало никакой реакции: ни мёртвая маска спокойствия на лице, ни уверенная стойка, ни даже знание, что именно брат Кокушибо вывел всех этих отчаянных самоубийц на новый уровень ведения боя. Мудзан получил, что хотел. Увидел, что из носителей так называемого дыхания демоны получаются пусть и на порядок сильнее и выносливее, однако выдержать испытание солнцем им тоже было не дано. Этот эксперимент не принёс желаемого, но не страшно, у него впереди — целая вечность. Вечность, в которой истребители нового уровня уже стали пройденным этапом. — Мне больше неинтересны мечники, использующие дыхания, — его голос был обманчиво мягок. Прозвучавшие слова не являлись ни приглашением к беседе, ни извинением за то, что второй близнец не получил того же предложения, что и первый. Кибуцуджи Мудзан ставил точку в этой истории с мечниками. Для себя. Как и всегда. Не к чему тратить время на пустословие. Ветер, заблудившийся в бамбуковой роще, приготовился стать свидетелем гибели очередной букашки — одной из тысяч, что прятались здесь между песчинками земли и среди листвы; одной из миллионов, что населяли мир людей и глухих к ним богов. Мудзан тоже оставался к ним глух. Противник и бровью не повёл, когда воздух вокруг него засвистел, расступаясь перед смертоносной атакой. Не заметил, не успел. Так решил Мудзан в первое мгновение. Однако вот — с шелестом и треском — к земле устремился наискось разрезанный бамбук, а мечник с серьгами ханафуда по-прежнему оставался цел и невредим. Ни капли своей крови не обронил. Уклонился. Оттолкнулся от земли. Бросился вперёд. Вместо спокойствия — обжигающая решимость. Мудзан широко распахнул глаза, не веря надвигающемуся на него превосходству: в скорости, ловкости и смертоносности. Он не внял рассказам Кокушибо. Списал всё на древнюю, как само мироздание, неспособность близнецов делить одно небо на двоих. Гнев Аматэрасу разделил день и ночь. Зависть Кокушибо перерубила нить, связывающую его с братом. Но ведь ничто из этого никоим образом не касалось Мудзана. Богам было всё равно, а простые смертные… Разве могло найтись в мире живое существо, которое было бы быстрее и сильнее того, кто обманул саму смерть? Невозможно. Уму непостижимо! Тем не менее вот он, на коленях, марает одежду и землю вокруг своей кровью, которая никак не останавливается, а продолжает хлестать из обрубков, заливать горло изнутри от линии шеи, рассечённой от края до края. Всё случилось молниеносно. Нет. Вспышкой солнечного света. В этой бамбуковой роще посреди глубокой ночи все звёзды разом погасли и взошло яркое солнце. А Кибуцуджи Мудзан впервые за долгие сотни лет ощутил то, что, как ему казалось, забыл навсегда. Страх. Тот же страх, от которого он мучился в слабом человеческом теле. Страх перед болезнью. Болезнью, которая по-прежнему его не отпустила. Лишь перевоплотилась. В солнце.

***

«Какова для тебя цена жизни?» Вопрос, который пробился в сознание Мудзана сквозь пелену гнева несколькими часами ранее, теперь грыз его изнутри. Мешал собраться с силами. Мешал восстановиться из уцелевших ошмётков, разлетевшихся по всей роще. К настоящему моменту большинство из них уже обратились в чёрный прах и смешались с землёй. Оставшиеся же хаотично расползлись. Как можно дальше и как можно быстрее. На отросших придатках, отдалённо напоминающих полноценные конечности. Как слепые кроты. Нет, как букашки. Ярость оглушала, но не заглушала самую главную мысль, пульсирующую в дезориентированном сознании. Выжить. Любой. Ценой. И Мудзан продолжал двигаться вперёд, ощущая, как — один за другим — продолжают гибнуть его останки. От клинка ничирин того истребителя, который мог преследовать его, или из-за того, что ему недоставало сил контролировать и поддерживать в них жизнь? Он не знал. И это раздражало, злило, пугало. Как пугала неизвестность, прячущаяся по ту сторону смерти. За десятки — нет, уже сотни — лет он отвык от этой неизвестности, она растворилась в нём вместе с первым куском человеческой плоти, которой он утолил несмолкаемый голод. С той ночи и до сих пор Мудзан всегда знал, что принесёт ему грядущий день. То же, что и всегда — незыблемое могущество в океане вечности. Отсутствие естественных врагов, равных товарищей или вышестоящих господ. Никаких переживаний, никаких волнений. Мудзану не нужны были ни вызовы судьбы, ни азарт борьбы: будь то борьба за власть, женщин, богатства или что угодно ещё. Ему не нужны были другие рядом — он прекрасно чувствовал себя в одиночестве. Потому что лишь так можно было вдоволь насладиться благами безвременья и взять от вечности всё. Забрать себе — и только себе. Однако сегодняшняя встреча изменила всё. Прежде вопрос цены жизни для Кибуцуджи Мудзана никогда не стоял, потому что не существовало предела тому, сколько он был готов за свою жизнь заплатить. Сколько угодно ради того, чтобы никогда больше не бояться той самой неизвестности, прячущейся по ту сторону смерти. Он отказался от человечности, принял окутавшую его незримой клеткой ночь, раз за разом обесценивал чужие жизни, без раздумий, без сожалений. Теперь же, во имя собственной жизни, он готовился поступиться своими принципами и позволить другому живому существу приблизиться к вершине, на которой стоял сам. Всего раз. В качестве вынужденного исключения.

***

Омерзительно пахло старостью — её не перекрывала даже кровь, окропившая стены и залившая татами. Вонь отравила воздух, въелась в мебель и пропитала аккуратные стопочки вещей, которые хозяйка дома складывала перед тем, как её сердце остановилось при виде разрываемого на части супруга. Вкус старческого мяса был ещё хуже, но выбирать не приходилось. Мудзан плохо помнил, как попал сюда. Ведомый инстинктами, он продирался сквозь бесконечные дебри каких-то зарослей, болезненно колючих; спотыкался о камни — острые, округлые, пыльные, влажные. На одном из таких его снесло бурлящей волной холода и долго-долго тащило меж порогов, пока не удалось зацепиться уродливым щупальцем-отростком за висячий с берега корень дерева. Зацепиться из последних сил и висеть так ещё какое-то время, бестолково болтаясь. Вернуть телу прежнюю форму никак не получалось, и оставалось только радоваться, что река под ним была бурной и неспокойной. В противном случае водная гладь вкупе с лунным светом явили бы крайне неприглядное отражение, которое Мудзан ни при каких обстоятельствах не хотел бы видеть, пусть даже в размытых очертаниях. Правда, никакой радости не было и в помине. Не было ничего, кроме отчаяния, первобытного и неконтролируемого. Именно оно и подталкивало вперёд бесформенное месиво, напоминающее пульсирующий кусок мяса, обтянутый рвущейся, будто по швам, кожей. Вперёд — куда угодно. Лишь бы поскорее восполнить силы. Хриплые крики хозяев дома его слуха так и не достигли. Первым сквозь пелену охватившего ужаса пришло насыщение — заструилась по запутанным сосудам сила, потянувшая за собой восстанавливающийся скелет, распускающиеся вокруг костей ткани, бутоны мышц… Нет, первой стала боль — вспыхнувшая искра запустила пламя, и агония горела внутри каждой клеточки тела, пока то не обрело прежний вид: две руки, две ноги, мужское начало, струящиеся чёрные волосы, упавшие на плечи. Клацнули и едва не прикусили язык зубы, не позволившие тяжёлому дыханию перерасти в мученические стоны. Боль пусть и пошла на спад, но ничего подобного Мудзан не испытывал даже в самые чёрные дни своей болезни. Почему исцеление такое медленное?.. Бледные пальцы — все десять — принялись ощупывать лицо, размазывая кровь стариков, что стекала по подбородку и капала на голую грудь и торс. Одежда не появлялась — весь запас сил ушёл на то, чтобы вернуть себе божеский вид. Отвратительно. Убого. Унизительно. Но что самое кошмарное — по-прежнему страшно. Вдруг это навсегда? Вдруг он теперь станет слабее, а к прежнему могуществу вернуться больше не суждено? Вдруг… тот мечник обучит своей технике кого-то ещё, и тогда на него начнётся настоящая охота? Назойливые букашки превратятся в рой саранчи, который сметает на своём пути всё в считанные секунды. В груди сердце зашлось в лихорадке. За окном, будто в насмешку над ним, начало светать. Незримая клетка ночи принялась сжиматься до размеров дома, в котором он оказался заперт со стынущими останками стариков, такими же бессильными перед Мудзаном, как он сам — перед мечником с серьгами ханафуда в ушах. Тишину дома затопило срывающимся на рёв рычанием, за которым быстро последовал громкий треск. Это пролетело через всю комнату и проломило стену одно из тел. Сквозь образовавшуюся дыру виднелся небольшой, но ухоженный дворик. И хотя никаких других домов поблизости было не видать, если кому-то из соседей или случайных путников взбредёт пройти мимо, они легко заметят обезображенный труп, больше напоминающий накрытые рваными тряпками отходы разделанной туши. Мудзану, впрочем, было плевать. Напротив, пусть приходят и помогают ему восполнять силы. Увы, первыми на сохнущие под лучами поднявшегося солнца останки слетелись мухи и вороны. Они же стали и последними. Никому не было никакого дела до двух стариков, живущих на отшибе. Так почему же его, высшее существо, должны были волновать судьбы тех, кто становится жертвами его вечности? Кокушибо откликнулся на зов мгновенно и покорно дождался появления своего господина, несмотря на то, что это заняло несколько дней. Куда больше, чем рассчитывал Мудзан. А всё потому, что полученные в бамбуковой роще раны никуда не исчезли. Время от времени открывались, начинали вяло кровоточить и зарубцевались лишь после того, как по пути в горы Мудзан разорил жилище лесоруба, сожрав всю семью из пяти человек. Он не мог позволить Кокушибо увидеть себя в столь жалком состоянии. Мечник с серьгами ханафуда должен был стать первым и последним, кому это удалось. Он не мог смотреть на Кокушибо, как прежде. Даже с шестью глазами, его лицо было слишком похоже на лицо брата. И это приводило в бешенство. Мудзану хотелось размозжить ему голову — хлёстким взмахом ладони снести половину. Ему хотелось вырвать его сердце, трепещущее и беззащитное, и раздавить, чтобы горячая кровь потекла по пальцам. Хотелось разодрать на части, представляя на его месте брата, которого не сумел и мимолётом задеть. Но вместо воплощения своих фантазий он сказал: — Вечная жизнь раздвигает горизонты, ограничивающие силу. Мудзан размеренным шагом прошёл мимо демона, преклонившего перед ним колени. Одно лицо, но такая разная аура. От Кокушибо волнами исходила копившаяся годами тихая злоба, которой наконец нашлось применение. Берег озёрной долины, в которой нашёл себе временное пристанище Кокушибо, был усеян раскрошенными глыбами, поваленными деревьями и глубокими рвами, навсегда изменившими форму озера. Плоды новых возможностей, на которых новоиспечённый демон явно не собирался останавливаться, потому что ему всегда будет мало. По крайней мере до тех пор, пока он не превзойдёт своего брата. Именно это Мудзану и было нужно. — Хочешь ли стереть эти горизонты вовсе? Конечно, он хотел. Иначе не стоял бы сейчас, упираясь коленом в землю. Кокушибо знал, кому обязан своей силой. Понимал, что кормящую руку не кусают — перед ней склоняют голову и идут в том направлении, в каком она указывает. Невзирая на собственные амбиции, усмиряя гордость. — За каждого убитого последователя дыхания Солнца, ты будешь получать новую порцию моей крови, — с холодной сдержанностью произнёс Мудзан, в свете луны возвышаясь над Кокушибо. — А когда все они будут полностью истреблены, я расскажу тебе о том, как победить настоящее солнце. — Благодарю за поручение, господин… — тихо ответил демон, не поднимая взгляда. Разговор получился коротким. Мудзан не любил пустословие. Как не любил и сюрпризы, потому что от любых неожиданностей веяло неизвестностью и отсутствием контроля. Однако сегодняшний стал исключением, символично подтверждая правильность исключения, которое сделал Мудзан для Кокушибо. — Господин… — всё так же тихо, но твёрдо, без тени колебания или сожаления, вдруг добавил демон, наконец распрямляясь, но на так и не спеша подниматься на ноги. — Исполнить вашу волю теперь не займёт много времени, потому что… Смотря куда-то в пространство между собой и землёй, Кокушибо поднял руки к груди: левой оттянул край фиолетового кимоно, правой коснулся обнажившейся кожи. Кончики пальцев тут же начали погружаться в плоть — медленно, будто демон ещё не был уверен в том, что делает всё правильно. Чавкающие звуки вперемешку с приглушённым треском поддающихся костей не вызывали ни капли отвращения, куда больше Мудзана настораживала неизвестность. Боль, которой сопровождалось извлечение склизкого округлого нечто из недр грудной клетки, не выбивала ни стона из Кокушибо — он лишь держал её в узде размеренным, пусть и тяжёлым дыханием. — …Потому что все они захотят найти убийцу их Оякаты. Мудзан, до сих пор не замечавший, насколько сильно напряжение и отголоски недавнего страха сковали его тело, расслабился. Полуулыбка тронула его губы. Кокушибо стоял перед ним на коленях, в груди — плавно затягивающаяся дыра, зияющая кровавой чернотой; в его вытянутой вперёд руке — покрытая вязкой слизью, стекающей с ровного сруба шеи, вся в разводах жидкого багрянца, но вполне узнаваемая голова. Слипшиеся чёрные волосы, тронутое болезнью лицо. Трофей, о котором даже просить не пришлось. Исключение, которое не стало ошибкой. Кибуцуджи Мудзан перевёл взгляд на лицо, с которого прямо на него уставились три пары глаз, и в них он отчётливо увидел: Больше никаких ошибок не будет.