Холодно

Холодно. В этой чертовой ссылке, в этом чертовом имении, пусть и родном, но на душе всё холодно. Уныние и тоска пожирали поэта с каждым днём, всё сильнее и сильнее. Петербург! Ох, как же он скучал по величественному Петербургу и, конечно же, по друзьям: Данзасу, Жуковскому и Пущину. Без мелькающих рыжих локонов совсем было тяжело. Сейчас даже стихи не спасали измученный разум поэта. По одному внешнему виду можно было сказать, что в голове у Пушкина творится бардак. В очередной снежный день Александр по делам вынужденно вышел из дома. Заняло это у поэта не так много времени, и, возвращаясь, он вновь мог узреть, где прозябал свои годы, своё время. Не там. Определённо не там, — думал Пушкин. Но что он мог с этим поделать? Он вовсе не там, и с Россией совсем не то. Да вот только за такие мысли можно и до смерти дойти. Только перо и бумага не донесут на него, но и тех стоит прятать. Пушкин, как обычно, был погружён в свои мысли, пока не увидел близ своего дома карету. Посмотрел мельком, опустил голову, задумался: показалось аль нет? Вновь поднял и застыл. Правда он, правда… — Пущин… — тяжёлый вздох, по-другому сейчас Пушкину не дышалось, но наполненный радостью. Кто-то близкий и родной в этой глуши, уже в его тюрьме. Пушкину просто не верилось в это. — Вань, — на выдохе произнёс поэт, обнимая Пущина. Крепко, словно всё ещё боясь, что ему кажется это, что друг просто исчезнет, и снова он будет один. — Ну, задушите ей-богу, Александр Сергеич, — сказал Пущин, после рассмеялся и, слегка отстранившись после объятий, дополнил: — Я так скучал, Саш. Погода начинала портиться, поэтому молодые люди не стали задерживаться на улице. В своём кабинете, где Александр проводил основное своё время, была затоплена печь, а на столе стояла зажжённая свеча. Из-за ветра постукивали окна. — Уютно у тебя тут, — улыбаясь уголком губ, говорил Иван, рассматривая разбросанные повсюду исписанные листки бумаги. Творческий беспорядок. К такому поэту не привыкать. — Да какое, — отмахивался Пушкин, поддерживая огонь в печи, сжигая ненужные или неудачные строчки. — Я ведь сказать хотел, Саш. Император говорит, мол, устал и уйдёт скоро. А на его место как раз Константин и сядет. Дальше конституция и отмена цензуры не за горами, — улыбаясь, говорил Пущин. — Да ну, Вань, — словно не до конца поняв сказанное другом, ответил Пушкин и встал подле Пущина. — Да, Саш. И тебя из ссылки вернём. Думаю, нагостился ты уже дома. Петербург заждался тебя: публика, Данзас с Жуковским и я, Саш. Так тяжела разлука с тобой. Как только ты уехал на юг, сердце моё не на месте было. Слышал, что ты жив и здоров, так тогда лучше становилось. — Глаза Пущина опустились вниз. Поддавшись воспоминаниям, накатили и пережитые когда-то эмоции. Ветер завывал всё сильнее. — Ну, Вань, сейчас я рядом. Никогда о вас не забывал, о тебе. Ты как солнца свет, освещающий дорогу мне, как опора верная. В Петербург вернусь, так вспомним ещё, как молодыми, глупыми были. Не могу видеть, как печалишься ты. Всё хорошо будет. И Константин, и конституция, — Пушкин сам до конца не верил, что всё пойдёт как надо. Как будто слишком складно и хорошо. Но ему было всё равно на это сейчас. Его любимый друг сейчас, возможно, был готов расплакаться. Порой мягкость Пущина говорила сама за себя. И Александр просто прижал его к себе. Крепко, чтобы тот перестал думать обо всём, наверное, чтобы спокойно ему было на уме. Стал бы он так же успокаивать Данзаса? Пронеслась мимолетная мысль у поэта. Нет, он ведь другой по характеру и темпераменту, и вообще, если ему потребовалась поддержка, то явно другая. Логический ход мыслей. Но только ли в этом дело? В отношении, разном дело? Саша словно давно знал об этом, но пытался его не замечать. Пытался? Или обстоятельства заставляли думать по-другому… А какие обстоятельства сейчас… — «Diable! Люблю…» — осознал, признался себе поэт и как-то облегчённо вздохнул. — Я верю, что всё будет так, но… Саш, нам не хватает мотивации. А ты — наш свет. Твои стихи, твоя позиция силы придают нам… — после объятий сказал Пущин. Саша сразу понял, что он имеет в виду. — Вот, — немного поискав нужные рукописи, поэт отдал их в руки Пущину. — Только если цензура это прочитает, я до конституции не доживу, — сказал Александр, отпив ранее налитого в кружку вина. — Я буду осторожен, — ответил Пущин, убирая бумаги в пальто. Пушкин усмехнулся. — Нет, Вань. Я не хочу, чтобы и тебя куда сослали, до того, как я мир увижу, — он говорил серьёзно. И волнение скрыть совсем не получалось, да и не то чтобы Саша старался. И это глупое «потеря друга», написанное на бумажке, не давало покоя. — Не сошлют, Саш, — слезящиеся глаза сейчас выдадут ложь. Конечно же, Пущин не мог дать гарантии, что всё будет хорошо, от того кошки на душе и скребли. Они оба пытались друг другу сказать, что всё будет хорошо, что будет безцензурная, свободная Россия с императором Константином, но звучало это как сладкий сон. И они оба это понимали. Они молча смотрели вниз какое-то время, осознавая и ощущая тяжесть всего происходящего вокруг. На улице началась вьюга. Мело так, что за окном было не разглядеть, что происходит, а окна готовы были открыться на растопашку. И в комнате чувствовался сквозняк, свечка пританцовывала на легких дуновениях ветра, попавших в помещение из стороны в сторону. — Наверное, я пожалею потом, если не скажу тебе это сейчас, — Пушкин вздохнул, словно собираясь с силами. — Я люблю вас, Иван Пущин, — сказав это, Александр спустился на пол, опираясь спиной о диван. Внешне он выглядел так спокойно, почти безразлично, но сердце… Как же билось его сердце! Пущин стоял как вкопанный. Пару секунд он приходил в себя от услышанного, а после сел рядом с Пушкиным. Так рядышком-рядышком, словно места совсем и не было. — Что ж, Александер… и я вас сердечно люблю. Возможно, ещё со времён лицея, — Пущин улыбнулся, вероятно, вспоминая лицей. От этих мыслей ему всегда было тепло на душе. Они повернулись друг к другу. Тишина. Только аккуратное потрескивание печки и лёгкое завывание служили сейчас музыкой для этих двоих. Секунда, и вот губы Пущина накрыли губы того, кем он восхищался и тайно любил с лицейских времен, и так тайно, что сам Александр ничего не замечал. Или он просто был немного слеп? Что ж, тогда сейчас он воистину прозрел и глупо отрицать, что не был от этого счастлив. Они продолжали целоваться, так жадно, что воздух начинал заканчиваться. Для удобства Пущин переместился на бёдра поэта. Рыжие кудри растрепались и моментами щекотали то одну, то другую щёки Пушкина, из-за чего тот морщил нос. Холодный ветер сквозняка проходился по полу, и молодые люди должны были уже замёрзнуть, но сейчас им было жарко. Жарко от частого теплого дыхания, быстро бьющегося сердца и крови, что сейчас пульсировала куда чаще обычного. Прервать нежности заставил голос, раздавшийся за дверью. — Иван Иванович, пора бы в Петербург воротиться. А то из-за погоды встрянем ещё где-нибудь. Пока совсем не намело, поедемте. Горько. Как же горько отрываться от сладких губ! — Саш, мне правда уже должно ехать, — говорил Пущин полушепотом, смотря на мужчину взглядом, что был слегка прикрыт веками. Словно опьянен он был. Они нежно и слегка тёрлись носами, порой прижимаясь друг к другу щеками. Пушкин аккуратно прижимал любимого к себе, аккуратно, но ощущалось в этих объятиях и жадность. Жадность, которая говорила: «Не отпущу. Никуда и никогда». — Как отпущу я тебя, — ответил Пушкин на слова мужчины так же шёпотом. Вся та же горечь читалась в его взгляде. — Саш… Будь моя воля, я бы навсегда подле тебя остался. Но мне надо в Петербург. Если не Константин на троне будет, мы восстание готовили. И я должен быть там, — на секунду Иван пожалел о том, что сказал об этом, ведь от этого на душе у Пушкина будет только больше волнений. Но он хотел быть честен. — И я должен быть там рядом с тобой. Только бы всё как надо было, и Константин императором стал, — Саша тяжело вздохнул. Что-то словно раздирало сердце. — Будем в это верить… Проводишь меня? — слегка улыбнувшись, сказал Пущин. Он явно хотел хоть чуть сменить настроение. Они поднялись с холодного пола, привели себя в надлежащий вид. Им совсем не хотелось, чтобы кто-то узнал, что происходило за закрытыми дверьми. Они не боялись и не стыдились. Будь их воля, заявили бы о том, что сердца их принадлежат друг другу, хоть на весь мир. Но сейчас словно не время, словно не место. И вот они стояли около кареты, которой так был рад Пушкин. Сейчас же готов проклинать, ведь увезёт она его милого Ивана. Ветер треплет их волосы, снег метет, оседая на одежде и волосах. Для них двоих время сейчас словно замерло. Они просто стояли и смотрели друг на друга, совсем не моргая. Только Пушкин засмотрелся на снежинки на ресницах Пущина. После они крепко обняли друг друга. Так, словно в последний раз. Может, они чувствовали, что это он и есть. Ничего не сказав друг другу на последок, потому что и без слов всё понимали, последовал только легкий, быстрый и смазанный поцелуй, который как тайну скрыла от чужих глаз вьюга.