Дофамин

      Шото кажется, что сейчас рядом что-то взорвётся просто-напросто от тех чувств, которые переливаются в нём через край. Его глаза закрыты, обкусанные и зацелованные губы горят, потому что Кацуки не особо сдерживается, если дело доходит до близости.       Они успешно выдержали планку хороших друзей примерно неделю. Шото с улыбкой может вспомнить лёгкий флирт, ухаживания и вечерние прогулки после работы. То, что нужно, чтобы отвлечься от офиса и надоедливого отца.       Кацуки для Шото стал чем-то вроде личного дофамина. В череде серых и скучных будней видеть горящие красные глаза стало личным способом удовольствия.       И даже если Шото продолжал отмалчиваться, иногда слишком сильно нагружался работой и полностью уходил в себя — Кацуки не лез с нажимом, не заставлял общаться и не принуждал к постоянным взаимодействиям. Он просто ждал, когда Шото сам позволит привести себя в чувства.       А сейчас, когда они вдвоём так близко, крепкие ладони Кацуки гуляют по бёдрам и низу живота, Шото хочет вознестись с именем возлюбленного на губах.       — Опять много думаешь.       Шото открывает глаза, часто моргает, пытаясь вернуть себе фокусированное зрение. Потом смотрит на Кацуки и может только проскулить в ответ. Цепляется за чужую шею сильнее, опускается к плечам и слегка царапает их, когда член внутри ну слишком хорошо проезжается по стенкам.       — Хотя бы сейчас расслабься, — хрипит Кацуки, немного меняя их позу, чтобы было удобнее, — я тут стараюсь для тебя, вообще-то!       — А ты слишком много болтаешь, — выдыхает Шото, усаживаясь по-другому, когда движения на какое-то время прекращаются, — я думаю о тебе. Меня всё устраивает.       Ухмылка Кацуки что-то ломает внутри Шото. Их губы сливаются в жадном и влажном поцелуе, забирая последний накопленный воздух.       Со стороны они выглядят хуже одержимых. Но Шото так хорошо от мысли, что если он приподнимет бедро, то можно будет увидеть крепкий член Кацуки, находящийся в нём. Его ведёт — протяжный стон срывается с губ, когда толчки резко возобновляются, попадая аккурат точно по простате.       — Можно я закончу внутрь?       Шото шипит, когда Кацуки после этих слов сильнее вдавливает его в поверхность стола. Такой напор очень трудно контролировать. Как, в принципе, и всего Кацуки. Шото до сих пор не знает, каким образом у него получается влиять на своего парня. Но пока он справляется, хотя иногда и не очень удачно.       Хватаясь за чужую огромную спину (боже, Шото готов умолять Кацуки не бросать походы в зал), Шото мычит, пытаясь набрать в грудь побольше воздуха. Поцелуи-укусы Кацуки ощущаются, как доза для наркомана, но Шото усилием воли берёт себя в руки:       — Ещё чего. А в душ я как пойду?       — В мастерской есть душ, — тут же отвечает Кацуки, — я могу сходить с тобой, если хочешь.       — Вот неугомонный, — ворчит Шото, продолжая держаться за сильное тело одной рукой, пальцами второй зачёсывая мокрые волосы назад, — нет, внутрь не разрешаю. Сам виноват, что не взял презервативы.       — А если дома? — Кацуки не сдаётся: всё напирает и увеличивает темп. Шото еле поддерживает связь с этим миром.       — Дома посмотрим, — рваный выдох, — давай уже, Кацу…       Второй раз просить не надо. Шото трясётся от гиперстимуляции, обильно кончает и пытается заглушить стон на чужом плече. Когда речь доходит до Кацуки, Шото перехватывает его член и сжимает головку, с довольной улыбкой наблюдая за выражением лица парня. Эмоции сменяются одна за другой, пока Кацуки не выдыхает разбитое «Шото…», доводя их двоих.       — Боже, какой кошмар, сколько грязи, — вздыхает Шото, всё ещё продолжая прижиматься к Кацуки, — мы такие потные и вонючие. Фу.       — Ну вот, началось, — Кацуки смеётся, осторожно покидая тело, — сейчас помоемся, не волнуйся.       Они лениво целуются, позволяя себе ещё несколько минут нежности. Шото пытается уложить непослушные блондинистые волосы, пока за дверью не раздаётся крик Киришимы:       — Бакуго! Обед закончился, а нам тут новую машину привезли! Нет времени прохлаждаться, давай, у тебя пять минут!