Грех прикосновения

_____

______________________

Часть 2: Огнём кармы на устах.

Люмин устало провела рукой по лицу, чувствуя, как пальцы касаются холодной кожи под глазами. Слабость пронзала её, будто бы ночь прошла не во сне, а в битве с собственными мыслями. — Ох, Паймон… что же мне делать… — голос её звучал глухо, словно эхо шагов в пустоте. Паймон тревожно ёрзала в воздухе, её крохотные ручки сжались в кулачки. Она видела это состояние у Люмин раньше, но теперь оно было иным, глубже, опаснее. Здесь не помогут обычные слова утешения — «не переживай», «это скоро пройдёт»… Нет. Это не пройдёт. И если усугубится — быть беде. — У-у-у, Паймон не знает, что и сказать… — её голос дрогнул. Она нерешительно подлетела ближе, осторожно обняв Люмин за плечо, едва касаясь её, но всей душой желая, чтобы этот жест мог смягчить гнетущую боль в сердце подруги. Хоть на миг. Хоть на вдох. Люмин слабо улыбнулась, но её взгляд остался пустым, словно в нём отражалась бездна. — Но почему… Почему всё счастье так близко, но так далеко от меня… — голос её дрожал, будто натянутая струна. Она чувствовала, как слова оставляют на языке горечь, а мысли — следы в груди, подобно ожогам. Воспоминания настигли её, сдавили сердце, словно чьи-то невидимые руки. Итэр… Как он отворачивался, уходя, оставляя её одну. Сяо… Как его образ растворился в ночи, а на губах остался привкус прощания.

Боль. Она окутывала всё.

Люмин даже не заметила, как её руки теребили ткань одежды, пока костяшки пальцев не побелели. Губы были искусаны до крови, и теперь во рту чувствовался неприятный вкус металла.

Давящая пустота.

Даже просторные стены казались тесной клеткой, сужающейся с каждым её вдохом. Паймон, не зная, что сказать, лишь крепче обняла путешественницу за плечи, водя маленькой ручкой по её спине в успокаивающем жесте. — Паймон… не знает… — её голос был тихим, словно капля дождя в ночи. Она замялась, раздумывая, стоит ли говорить дальше. Ведь иногда неправильные слова могут стать лезвием для и без того израненного сердца. Но что, если… — А-а… э-э, путешественница… может… — Паймон вздохнула и решилась. — Может, стоит поговорить с Мадам Пин? Она умная! Мудрая! Она знает всё о судьбе, о карме и… и вообще! Она осторожно взяла лицо Люмин в свои крохотные ручки, её глаза блестели беспокойством. — Ты только не плачь, от этого у Паймон болит сердечко… Слова, пусть и простые, эхом отозвались в душе Люмин. Мадам Пин… Возможно, действительно, есть кто-то, кто сможет помочь ей сделать выбор…

***

— Дитя, ветер Ли Юэ редко приводит гостей просто так...ты пришла не за чаем, верно? Люмин пришла к Мадам Пин на рассвете. Горы Ли Юэ ещё окутывал туман, улицы тихо пробуждались, а тёплый свет разливался по черепичным крышам, словно остаточное золото чужих снов. Здесь, среди вечных цветов и плавного течения времени, казалось, сама судьба дышала иначе — неспешно, внимательно, выжидая. Путешественница стояла в стороне, молча, словно боялась нарушить этот зыбкий покой. — Ох, дитя моё… — голос Мадам Пин был тёплым, но в нём слышалось что-то большее — будто оттенок печали, проникающий в самую душу. — Твоё сердце не даёт тебе покоя? Люмин долго молчала. Она не знала, что сказать. Что застывший в горле ком мешал не просто говорить, а дышать. — Ты ищешь у меня ответ. — Мадам Пин поставила чашку на стол, и лёгкий звон фарфора разнёсся по беседке. — Но боюсь, истина, что ты жаждешь услышать — вовсе не та, которую ты примешь. Путешественница вздрогнула. — Ты боишься быть связанной с тем, чья карма пропитана алым пламенем? Боишься, что он — твоя погибель? Внутри что-то сжалось. Люмин судорожно вдохнула, сжимая края своей одежды, но не ответила сразу. Её губы были искусаны до металлического привкуса, руки дрожали. — Я не боюсь… — слова вышли тихими, словно воробей, спрятавшийся под тенью крыши. — Я просто не знаю, что делать. Мадам Пин чуть наклонилась вперёд, её взгляд был глубок, словно древние воды Хуагуан. — Порой самое страшное — не пламя, что может нас сжечь, а ледяные стены, что мы строим сами. Запретный плод. Дитя, ты уже вкусила его. Иначе, зачем же его тень так жадно следит за тобой в каждом сне? В беседке стало слишком тихо. Люмин почувствовала, как по телу пробежала дрожь. — Но если это запрет… — Запрет? — старуха улыбнулась горько. — А ты уверена, что мир ткёт свои нити только чёрным и белым? Что любовь и карма не могут быть узорами одной ткани, сплетёнными из теней и света? На миг воцарилась пауза. Вдалеке раздался протяжный крик белой цапли. Люмин вздрогнула. Цапли… В Ли Юэ они символизировали преданность. Но кому предана она? Судьбе, от которой бежит, или сердцу, которое её не слушает? — Ты можешь отвернуться от него, но останется ли он в прошлом? Ты можешь отвергнуть его губы, но забудут ли их твои мысли? В груди сдавило. Люмин прикусила губу, но даже это не заглушило странного жара внутри.— Это… неправильно. — Кто решил? — Мадам Пин посмотрела на неё поверх плеча. — Мир? Судьба? Или, быть может… страх, что твоя душа окажется такой же тёмной, как его? Именно эти слова ударили сильнее всего. Люмин почувствовала, как будто невидимые нити затянулись на её запястьях. Будто она уже не могла уйти. — Ты боишься его кармы… — голос Мадам Пин стал почти шёпотом. — Но не заметила, как частицы этой тьмы уже вплелись в тебя. Вы думаете, что несёте проклятья поодиночке, но что, если ваши нити сплетены куда раньше, чем ты осознала? Она снова сделала паузу. — Но знаешь, что страшнее кармы, дитя? Люмин медленно покачала головой. — Безразличие. Когда ты перестанешь чувствовать. Когда любовь не будет жечь, а боль не будет отравлять. Когда даже запретный плод станет для тебя всего лишь плодом… вот тогда ты поймёшь, что всё потеряно. Тёплый ветер играл с её волосами, переплетая их с солнечными лучами. В глубине сада что-то дрогнуло, и на мгновение ей показалось — там мелькнула знакомая фигура. Но когда она обернулась, лишь свет скользил по листве, пряча тайны в игре бликов и теней. — И что же мне делать?.. Мадам Пин улыбнулась, но её улыбка была печальной, как закат над Тяньхэнем,— Выбор уже сделан. Осталось только понять, по какой тропинке ты ступишь. Люмин перевела взгляд с одиноких деревьев на неё, словно обдумывая сказанное — Но если я сделаю выберу ту тропу, которая сломает меня? Мадам Пин на мгновение замолчала. Ветер прошелестел сквозь листву, будто принесённое судьбой предостережение. А затем, с лёгкой, почти неуловимой улыбкой, старуха ответила: — Он не даст тебе сломаться. Люмин вздрогнула. В груди заколотилось сердце — глухо, надрывно, словно пыталось разорвать кандалы, которые она сама на него наложила. Воздух сгустился. Тепло рассвета стало зыбким, будто его вдруг поглотила тень. Лёгкий ветер, что лениво играл с лепестками, внезапно переменился — стал другим. Тяжёлым. Наполненным чем-то… знакомым. Слишком знакомым. Люмин замерла. Тёплая позолота утреннего солнца окутывала город, но её спину холодило — не от страха, нет… от чьего-то взгляда. Она не видела его. Но чувствовала. Как тихо пульсировало пространство за её спиной. Как время растянулось между вдохом и выдохом. Как её собственная тень дрожала на камнях, смешиваясь с чем-то чужим.

Она сжала кулаки, до боли в пальцах.

Тяжёлый воздух.

Призрачное присутствие.

Невидимая, но неразрывная нить.

Она знала, кто это.

Люмин резко обернулась — и в тот же миг что-то дрогнуло в воздухе, как лёгкий взмах крыла, как неуловимое движение, исчезнувшее в самой тени рассвета.

Поздно.

Внутри неё снова отозвалась пустота, но на этот раз было больнее в сотни раз.

От осознавания того что он скрылся в тени рассвета?

Или от осознавания того, что Мадам Пин права?

Но знание, что он был здесь, что следил, что слышал — оно остро врезалось в её сознание.

И от этого почему-то стало ещё страшнее.

***

— Люмин! Стой! Куда ты?! — Паймон бросилась за ней, её голос дрожал от тревоги. — Ты и так много выпила! Тебе нельзя одной!

Но Люмин не ответила.

Ветер бил в лицо, подол её одежды трепетал, словно пламя свечи, готовое погаснуть в любую секунду. Глаза были устремлены в пустоту перед собой, но взгляд не видел дороги. Только воспоминания… Только отголоски несбывшегося, горькие, как осадок на дне давно опустошённого бокала. — Оставь меня…одну… Это прозвучало не как просьба, а как констатация факта. Как будто одиночество уже было неотъемлемой частью её сущности, сросшейся с её дыханием, с каждым стуком сердца. — У-у-у, не зли Паймон! А если что-то случится?! — Ничего…не случится… Слова были безжизненными, как пепел, развеянный по ветру. Ноги подкашивались, будто земля под ними была зыбучим песком. Голова кружилась, но не от алкоголя — от мыслей, что сжимали её изнутри, оставляя в груди спрессованный ком боли. Почему всё счастье всегда оказывается так близко, но так недосягаемо? Почему тепло, которое едва коснулось её пальцев, тут же выскользнуло, оставляя ледяной след? — Но…! — Оставь её. Голос разрезал тишину, как тонкий клинок. Паймон вздрогнула. На границе света и тени, среди остывающего ночного воздуха, стояла Сян Лин. В её руках был контейнер с едой, но тепло давно исчезло, как будто даже оно отказалось задерживаться в этой ночи. Она смотрела на Люмин с той же тихой печалью, с какой смотрят на цветок, который вот-вот сорвёт пронизывающий ветер. — Пусть побудет наедине со своими мыслями, — сказала она негромко, но в этих словах было что-то большее, чем просто понимание. Паймон замерла. Люмин медленно подняла глаза. Тьма под ними, смешанная с отблесками фонарей, делала взгляд ещё более глубоким, ещё более потерянным. Её губы чуть приоткрылись, словно она хотела сказать что-то… но слова так и не пришли. Вместо этого она просто развернулась к ним. — Да-да, Паймон…всё будет хорошо. Обещаю. Но даже ей самой эта ложь казалась слишком пресной, слишком лёгкой, словно осенний лист, падающий в реку, зная, что его всё равно унесёт течением.

***

Тёмный туман Ли Юэ плыл, словно густой дым, впитывая в себя слабый свет фонарей. Ночь была не просто холодной — она была чужой. Город жил, но для неё он умер. Люмин шла, спотыкаясь, не разбирая дороги. Тонкая ткань одежды липла к телу от испарины, сердце билось рвано, тяжело, будто каждая прожитая секунда — это пытка.

Голову мутило.

Алкоголь обжигал нутро, растекался по венам, превращая мир в размытое пятно. Всё плыло перед глазами: дома, деревья, звёзды. Земля под ногами была зыбкой, словно вот-вот исчезнет.

Но боль не уходила.

Она судорожно вцепилась в рукоять меча. Его металл был холодным, колким — единственное, что казалось настоящим в этой зыбкой, предательской ночи.

"Если боль нельзя заглушить… можно ли её рассечь?"

Она сделала первый взмах — бесцельно, хаотично.

Второй.

Третий.

С каждым разом движения становились резче, злее. Лезвие вспарывало воздух, рассекая ночную тишину, но пустота не отзывалась. — Глупо...— её голос сорвался в горький смешок.

Шаг в сторону — и земля уходит из-под ног.

Она падает в мокрые кусты.

Меч выскальзывает из пальцев, катится в сторону, но она даже не смотрит на него.

Она хочет заплакать.

Хочет, но не может.

Голос Мадам Пин гулким эхом раздаётся внутри подсознания:

"Выбор уже сделан"

"Он не даст тебе сломаться"

Но почему же тогда она чувствовала что ломается? Грудь сдавливает, дыхание сбито, но слёзы не идут. Только пустота. Треснувшая, колючая, как замёрзшая земля. Она сжимается в комок, вдавливаясь в грязную землю, стискивая зубы до боли.

Но с каждой секундой тело теряет силы.

И в какой-то момент хрупкий барьер внутри рушится.

И слёзы приходят.

Глухо, рвано, как осенний ливень после долгой засухи.

Она больше не может их сдерживать.

Тёплая влага катится по щекам, перемешиваясь с пылью, а внутри — обугленные обломки надежд.

И тогда она чувствует это.

Невидимый взгляд.

Не касающийся тела, но пронизывающий душу.

Он здесь.

Тёмная тень застыла среди деревьев.

Она не видит его, но знает.

Он наблюдает.

Молча.

Как всегда.

Как тот, кто не может остаться, но и уйти не в силах.

— Сяо..— её тихий шёпот растворился в ночи, словно обугленный пепел. Голос сорвался, сдавленный хрип разрезал тишину. — Сяо..—Она повторила, будто имя его могло вернуть тепло в промёрзшее до костей тело. Но воздух был таким же ледяным, как и её пальцы, немеющие в грязи.

Где он?

Почему он не здесь?

Почему он не слышит?

— Почему ты не приходишь?.. Она дёрнулась, пытаясь подняться, но ноги предательски подкашивались. Её руки дрожали, беспомощно скользя по мокрой земле, а сердце отбивало судорожный ритм. — Ты ведь обещал… Слабый, сломленный голос. Как ребёнок, зовущий того, кто уже не сможет ответить.

Земля качнулась.

Голова закружилась.

Мир заволокло темнотой.

Но прежде чем она окончательно потеряла сознание, прежде чем ночь сомкнула над ней свои холодные объятия, прежде чем тишина поглотила её…

Она услышала.

Тихий, едва уловимый вздох.

Шорох ткани.

Лёгкий, почти невесомый звук шагов.

Или это был сон?

Но прежде чем разум провалился в темноту, ей показалось, что кто-то бережно коснулся её руки.

— Я всегда слышу тебя.

***

Тепло.

Темно.

Запах чего то приятного.

Люмин ощущает чьё-то присутствие, но оно не несёт угрозы. Скорее… тенью скользит рядом, невесомо, почти бережно.

Знакомый взгляд.

Он здесь.

В полумраке ночи два янтарных глаза наблюдают за ней.

Следят за тем, как она дышит.

Как её губы едва заметно дрожат во сне.

Как грудь поднимается и опускается в рваном, сбивчивом ритме.

Как пальцы, сжатые в кулак, слабеют, будто сдаются чему-то неизбежному.

Она сопит, чуть шевелится, ресницы подрагивают — и вот уже темнота растворяется.

Сердце вздрагивает.

Люмин открывает глаза.

Он здесь.

Он рядом.

Он смотрит на неё, на её сонное, нетрезвое лицо, едва освещённое бледным лунным светом. На её губы, пересохшие от выпитого. На тёмные круги под глазами, ставшие следами её разбитых ночей.

Он не должен был оставаться.

Но он здесь.

И он снова уходит. Захотев остаться лишь невидимым бликом в её глазах. Медленно, неслышно, как всегда. Как тень, которой не место в свете её мира. Как ветер, который проходит сквозь пальцы, стоит только протянуть руку.

Но на этот раз — нет.

Тепло его присутствия исчезает, едва заметное движение — и всё, будто его и не было. Но Люмин больше не хочет быть той, кто смотрит ему в след. Она чувствует, как слабость отступает. Как пронзающая пустота внутри сменяется вспышкой чего-то яркого, жгучего. Гнев? Отчаяние? Или страх, что если он уйдёт сейчас, то больше не вернётся? Она срывается с места, пальцы цепляются за его запястье — цепко, судорожно, будто в последний раз. Будто это единственная нить, что держит её на краю бездны. Её голос срывается: — Не смей уходить. — Ты слишком много выпила. — И что?— её рука лишь крепче сжимается на его запястье. Будто бы это единственная ветка, которая росла над пропастью. — Поговорим в другой раз,— его тон голоса ровный, почти неосязаемый, нельзя увидеть то, что скрывается за ним. Но можно почувствовать, что внутри него что-то пошатнулось.

Сяо резко замолчал.

Его глаза — тёмные, глубокие, пронзающие насквозь — смотрят на неё. В них что-то опасное, тревожное, но не холодное.

Никогда холодное.

Люмин тяжело дышит. В её голове туман, мир раскачивается, но одно остаётся неизменным: жар в груди, сжимающий сердце. — Ты не придёшь.—её голос звучит тише, но в нём слишком много боли, чтобы он мог этого не услышать.— В другой раз тебя не будет.

Он знает, что она права.

Пауза.

Сяо хочет выдернуть руку, но не делает этого. Люмин чувствует, как напряглись его мышцы, как колеблется дыхание. Она чувствует, что он борется с чем-то внутри себя. Она делает шаг вперёд. На миг Сяо кажется, что она рухнет, но её пальцы только крепче впиваются в его руку, словно она хочет вплести его в свою реальность. — Ты всегда уходишь. Но разве это не твоё решение приходить? Он смотрит в её глаза. И...не отвечает. Тишина между ними гудит, словно натянутая нить. — Не уходи, Сяо.

Это не приказ.

Это мольба, притаённая где то в тёмном углу её сердца. Тень, что скрылась в свете её души.

Она резко тянет его на себя, разворачивает, и он чувствует ещё не сошедшую теплоту простыней, на которых минуту назад лежала она.

Та, кто заполонил все его мысли.

Люмин тяжело дышит, её пальцы всё ещё сжимают его запястье, горячие, дрожащие. Сяо мог бы уйти. Он должен был уйти.

Но не ушёл.

Он чувствует, как мягкая ткань простыней поддаётся под его весом, как её дыхание касается его кожи — прерывистое, настойчивое, слишком близкое. Она не отпускает его. — Почему....почему ты всегда уходишь?— шёпот, но такой насыщенный горечью, будто она вот-вот сломается. Он молчит. Но в этой тишине можно было услышать многое. Как сердце, что не должно так бешено колотиться у него в ушах, заглушило всё вокруг. Он не умеет отвечать на такие вопросы. А находясь под ней — вовсе выбило из него последний здравый смысл. Ему оставалось лишь молча смотреть в её наполненные слезами глаза.

Кап.

Тёплая капля слёзы упала на его щеку. Проблескнув в тусклом свете от свечи. Сердце сжалось. Он никогда прежде не видел её такой...сломанной. Но Люмин смотрит на него, слишком внимательно, слишком пронзительно. Она ждёт. И он знает: если он уйдёт сейчас, то не просто исчезнет из этой комнаты. Он исчезнет из её жизни.

И он этого не хочет.

— Я не должен был оставаться,— тихий, рваный вздох. Будто бы по его щекам текут невидимые слёзы, будто бы наружу хочет просочиться то, что он скрывал от других многие годы. — Но ты остался,— её глаза блестят в полумраке, и он не понимает, от пришедших слёз ли это, от вина или от чего-то другого, куда более опасного. Она всё ещё тянет его к себе. Наклоняется всё ближе и ближе, опасно сокращая расстояние. — Сяо...

Тишина. Тяжёлая, гулкая.

А потом она делает то, что он никак не мог предугадать. Люмин резко наклоняется ниже, настолько, что он чувствует её дыхание у себя на губах. Это не поцелуй, но между ними не остаётся пространства. Всего один миллиметр, совсем чуть чуть.

И это даже страшнее, чем если бы она поцеловала его.

Они оба застыли, дыхание прерывистое, сердца бьются вразнобой. Люмин смотрит на него, а он — на неё. Словно в последний раз. Словно это мгновение может растянуться на вечность или исчезнуть, как сон, стоит только моргнуть. Она первая делает шаг — медленный, несмелый. Рука, до этого крепко державшая его запястье, скользит вверх, останавливается на его ключице. Тепло его кожи обжигает, но она не отдёргивает ладонь.

Сяо не двигается.

Только его дыхание стало тяжелее. Только взгляд стал глубже, темнее, как омут, в который ей уже не страшно прыгнуть. А потом Люмин чуть отстраняется, играя с огнём, бегая по краю пропасти. Осторожно, как если бы касалась лепестка цветка, который может рассыпаться от одного неверного движения. Будто бы в её разум пришла мысль о том, что всё что она делает — безумие. Она чувствует, как под её ладонью вздрагивает его кожа, как напряжены его мышцы. Он не делает ни шага вперёд, но и не делает шага назад. Он остаётся. Люмин дышит прерывисто, тёплый выдох касается его губ, но она не решается переступить эту последнюю черту. Пока. А потом Сяо сам закрывает расстояние. Всего на секунду. Всего на одно короткое, почти невесомое касание. Едва ощутимое, как прикосновение ветра. Но оно оставляет след — огонь, пробежавший по коже, дрожь, пронзившую их обоих. — Люмин, — он шепчет её имя так, будто оно заключает в себе нечто неизбежное.

Но она уже не слушает.

Пальцы сильнее сжимаются на его ключице, а потом скользят вверх, зарываются в волосы. Она тянет его ближе, уже не спрашивая разрешения. Она опьянела не только от вина, но и от его близости, от тепла его тела под её руками.

Сяо сначала хочет отстраниться.

Его руки, поднявшиеся в порыве, чтобы удержать её, застывают на мгновение. Он понимает, что должен оттолкнуть её, сказать, что это неправильно, что так нельзя. Что он не имеет права.

Но Люмин держит его крепко. Как если бы подсолнухи хватались за последний луч уходящего солнца.

---------

Грех прикосновения

__________________

____

Dasuri