нежнючий до жути

— Кто ж тебя, бедного, так искалечил? — тонкими пальцами волосы ерошит, мягко, невесомо почти, больше лаская, — кто с тобой, Ванюша, так жестоко-то? Ванечка его сосчитывает так просто, как раскрытую книжку читает да так, будто это сказка детская, украшенная огромным количеством картинок. Ванечка его приручает: к ласке, к теплу и заботе, к тактильности своей бесконечной тоже. Раньше бы Ваня никому не позволил так просто его по голове гладить да руки невесомо целовать, а сейчас сидит себе спокойно, нежится, к новым ощущениям привыкает. Не думал он, что такое возможно. Ванечка же в нём все травмы увидел, они даже тогда и поговорить не успели, он с повадок и взгляда его дурного понял всё. Вот прямо совсем всё, полностью. И Ваня понял, что тот понял, но никак поначалу не мог подумать, что предлагаемый Ванечкой пластырь может излечить его пулевое ранение. Дураком был, извиняться за это впору. У Ванечки же не пластырь оказался, целебное зелье какое-то, а у него самого и не то чтобы прям пулевое, скорее сдираемая каждый раз короста. А Ванечка его в макушку целует, руками совсем невесомо по запястьям пробегает, к бокам прикасается осторожно и о шею Ванину головой трётся. И на душе у него так хорошо от всего этого, спокойно и приятно очень. Нежнючий Ванечка у него, такого только целовать и хочется. И мурчит он ему что-то на ушко, а Ваня только улыбается и внезапные слезы глушит тихонечко. — Сокровище ты, Иванушка, целое, — так же легко губами к лицу его прикасается, под глазами почему-то задерживаясь. Чувствует, опять же, что не так на душе что-то, — дурной, тебе легче станет,  — и пальцами едва по шее чувствительной проводит. И Ваня ему открывается, слезы отпускает, и тоже тихо совсем, будто слезы эти отдельно от него самого живут, а Ванечка их губами ловит, всё ещё едва к Ване прикасаясь, будто к сокровищу хрупкому, которое сломать легко-легко. И правда легче становится, как-то светлее на душе, и вдруг так сложно неподвижно сидеть, и на тактильность тем же ответить хочется. Плывёт он, Ванечку обнимает и к себе тянет, головой дурной в грудь вжимаясь, и плачет громче, позволяя себе это наконец, чужую футболку пачкает. А тот его по волосам гладит, в макушку целует, укачивает, как ребёнка малого. — Ну чего, золото моё, всё же хорошо, — размеренно, ему на ухо, — теперь хорошо. И дальше тоже будет, — а Ваню только больше от этих слов кроет. Как же ему, дураку такому, Ванечки Светло в жизни не хватало. Никто ж его раньше золотом не называл, по голове так мягко не гладил (только волосы оттягивали до боли, будто бы совсем вырвать хотели), да и не любил его никто наверное. А Ванечка... Отпускает его нехотя, в глаза лукавые смотрит, будто подвох пытается отыскать, но нет его и быть не может. За что ж его, дуралея, так любят-то? Ванечка остаточные слезы руками стирает, да по скуле легонько проводит. Потом бёдра поглаживает и, не получая сопротивления, на коленях рудбоевские усаживается, а он его действиями заморожен, он Ванечку рассмотреть хочет, ведь красивый до чёртиков. А тот уже целоваться лезет, тоже невесомо, даже не думает напирать, лишь тело его продолжает исследовать, не переходя через границы незримые. И Ваня растворяется, теряется, слишком хорошо ему прикосновений чужих, а Ванечка тем временем под футболку залез, мышцы руками считает. — Спасибо, — шепчет Ванечке на ухо, а потом носом в шею его клюёт и тоже губами прижимается.