Я здесь, чтоб могли спасаться мы стихами в трудный час

Это были три самых ужасных дня в жизни Софьи и всей России. За стеной громко стонал Пушкин, пока врачи пытались что-то сделать. Здесь же, в детской, безудержно рыдала Натали, пока ребят было решено вывести в двор, подальше от этого. Сердце разрывалось напополам между Сашей и Наташей. То одному было хуже, то другому. Бенкедорф хотел остаться, но Софи отправила его к Мише. К слову, мороженое ему все же привезли, только чуткий и сообразительный мальчик по одному лицу отца понял, что что-то не так. Бедный Жуковский без сна и отдыха передавал письма Пушкина Николаю и обратно. Под окнами дома по адресу Мойка, 12 не смолкали голоса. Это был народ. Разный: дворяне, мещане, крестьяне всех возрастов. Они тоже не спали, дежурили у дома великого поэта, передавали друг другу редкие вести. Пушкин ещё при жизни смог сплотить народ, но как жаль, что еще больше их сплотила его смерть. Когда Саше становилось лучше, Софи была рядом, разговаривала с ним. — Как глупо и нелепо всё прошло. Вся жизнь… — прошептал Саша, когда Натали от усталости уснула. — Что ты! Ещё знаешь, сколько у нас этой глупости и нелепости будет? — отвечала ему Софья Алексеевна, утирая слезы. Как хорошо, что в темноте он их не видел. — Весело же было… — Да, — искренне соглашался он. — Но всё хорошее когда-нибудь кончается. — Нет, Саш, всё хорошее кончается, но не у нас. — И у нас тоже, — голос его поник, испугав подругу. — Я тебя умоляю, когда ты стал таким серьезным? — Когда ты за Бенкендорфа замуж вышла, — и они тихо засмеялись. — Вот, приходится соответствовать. Утром двадцать девятого января Саша попросил Наташу привести детей вместе с Мишей. Бенкедорф крепко держал жену, готовую вот-вот свалиться в обморок. Кажется, Мишель яснее всех ребят понимал происходящее, но взгляда не прятал, и в истерику не впадал. Мальчик мужественно смотрел, как крестный благословляет сначала Мари, потом Сашу, затем Гришу и совсем маленькую Наташу. Когда настала очередь Михаила, он заметил, что дядя Саша смотрит на него с такой же любовью, что и на ребят. — Ну что, Потапыч, как дела? — спросил по-дружески Александр, когда мальчик присел к нему на постель. Миша пожал плечами: — Мама плачет, а с тобой мы не съездили в Бахч… чих… — Бахчисарай, — с улыбкой поправил его Пушкин. — Съездим, съездим, а если вдруг что, так ты поезжай без меня. Но маленький граф лишь покачал белокурой головой. — Кем хочешь стать, когда вырастешь? Голос ребёнка сделался таким, будто он рассказывает величайшую тайну на свете: — Дядя Федя стал моряком и проплыл всю Землю… — мальчик руками в воздухе нарисовал большой шар и улыбнулся. — Тоже моряком будешь? Мишель отрицательно покачал головой: — Нееет, — и наклонился, шепнув на ухо дяде. — Послом. — Боюсь, ваш папенька этого не переживет, — Александр усмехнулся, и они оба мельком взглянули на Бенкендорфа. — Только будь приличным послом. — И на Маше женюсь, — Миша тихо рассмеялся, закрыв рот рукой. Пушкин искренне радовался этой детскости и при этом уверенности крестника. — Можно? — Вот этого ваш папенька точно не переживет, — погладил он мальчика по волосам, таким же, как у Софьи. — Можно-можно, будет весело. Потапыч, — подозвал он его снова ближе. — Ты только запомни: защищай до последнего свою семью и родину. Будь хорошим человеком и цени друзей. Договорились? Михаил слушал и запоминал со всем своим усердием. Когда ему задали вопрос, он уверенно кивнул, и крестный, перекрестив мальчика, поцеловал его в лоб. Время остановилось для каждого. И для императора, находившегося в Петербурге, и для ссыльных декабристов, находившихся в самой глуши империи. Тяжёлый гроб, такой тяжёлый для хрупких женских плеч, казался таким лёгким и в моменте самой дорогой вещью в мире. Тело Александра Сергеевича несли четверо: его верный слуга, его великий учитель Василий Андреевич Жуковский, его лучшие и великие друзья Софья Алексеевна Аракчеева-Бенкендорф и Константин Карлович Данзас. Как бы ни отговаривали Софью, она ни в какую не соглашалась оставить свою идею. Они начинали вместе, вместе и закончат. Девушка не видела ничего: ни людей, стоявших и провожавших в последний путь великого поэта, ни жандармов, которые контролировали порядок, ни зданий Мойки, ничего. Одна вереница воспоминаний. Вот ей одиннадцать, она сидит вместе с какими-то мальчиками и ждёт вердикта. Называют её фамилию, называют Пушкина. Теперь он её одноклассник. Вот они сидят вместе, рядом, этот кудрявый мальчик весь урок смеётся и дурачит её, попутно получает по шапке от учителя математики. Теперь он её друг. Ива в Екатерининском саду, они, спрятавшись за ветвями, читают вольнодумные стихи. Теперь они товарищи по идеям. Ночью, проделав дырку в стене, они передают бумажки со стихами. Теперь они коллеги. И столько много вспоминалось, что, кажется, измаявшаяся душа продолжала выплакивать их молчаливыми слезами. А было так светло, так ясно на небе, так солнечно. — Мороз и солнце, день чудесный Ещё ты дремлешь, друг прелестный, Пора, родной ты мой, проснись: Открой сомкнуты негой взоры Навстречу северной Авроры Звездою севера явись… - и больше она не смогла сказать ни слова. — Софья Алексеевна?! — окликнул её кто-то. Молодой человек, совсем молодой, но уже с усами и красивыми карими глазами смотрел на неё, как на ангела, сошедшего с небес. — Простите, мы знакомы? — видно, парень запыхался, пока бежал к ней. — Нет, но я вами восхищаюсь, и Пушкиным. Меня… меня очень тронула его смерть и я решил написать, — делая глубокие вздохи, он отдал ей листы. Собрав мысли, чтобы не расплакаться от слова «поэт» в названии, Софи принялась вчитываться. Рифмы ложились по-пушкински прекрасно, пробивая на слезу. — Это прекрасно! — вернула она ему лист. Парень едва не падал в обморок от волнения. — Не волнуйтесь. Как вас зовут? — Лермонтов Михаил Юрьевич, — поклонился молодой человек.

***

Михаил Александрович вырос очень умным и харизматичным юношей. Всё, за что он ни брался, у него получалось. Языки и общественные науки шли также прекрасно, как и словесность. Он стал послом, как и обещал когда-то крёстному, объездил полмира и давил своим обаянием и авторитетом всех на политическом поприще. Мишенька женился на Мари и любил её так, как любил маменьку папа́. — Фонтан любви, фонтан живой, Принес я в дар тебе две розы, Люблю непрочный говор твой И поэтические слезы… Только вот Мишель и Мари принесли к фонтану Бахчисарайского дворца не две розы, а целые букеты, усыпав красными цветами белый мрамор в честь великого русского поэта, воспевшего его историю. Александр Христофорович и Софья Алексеевна прожили долгую счастливую жизнь вместе. Софи не давала ему почувствовать процесс их старения, устраивая, как и раньше, очень эмоциональные разборы полётов. Но граф лишь целовал её, говоря, как сильно любит. И тем самым не давал и ей чувствовать, что их жизнь естественным образом меняется. Всё также они общались с семьёй Пушкиных и новой семьёй Гончаровой, сохраняя выложенную когда-то, ещё в детстве, по маленьким кирпичикам великую дружбу с Александром Сергеевичем Пушкиным. Любовь — она разная бывает. И самая разная она переживает нас на долгие-долгие года, превращаясь в века и воспитывая собой поколения, и эти поколения создают собой народ.