миокард

***

      плохой идеей была заносить тилла к себе в квартиру; в никчемно-огромной прохожей помогать снять ему обувь; бережно стягивать смольную кожанку с точёно-приподнятых плеч и помогать добраться до замшевого дивана.       плохой идеей вообще было пойти вместе в бар и нажраться после тяжелой недели.       тилл опрокидывал шоты, глотал грушевый мунбэджу и приятно морщился. в глотку он закинул таких восемь-девять, потом заказал портвейна, а когда бармен начал протирать стойку тканевой салфеткой выпил залпом водку. и что-что пошло не так как обычно.       обычно тилл не пьянел — в общем, он никогда не пьянел, но сегодня веки его стали медленно тяжелеть, речь становилась невнятной, а напор притупляться.       иван за вечер добросовестно осушил три бокала коньяка, даже снял твидовый ysl’ский пиджак и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.       был приятный вечер, потому что быть рядом с тиллом — привелегия, удовольствие и мягкая радость.       говорить с ним, слушать его, смотреть на него и ощущать, что он дорожит им, как другом — иван только вкрадчиво улыбался.       иван знает, что тилл позвал его ради компании, а то пить в одиночестве как-то не очень.       тиллу плохо — он крошится, когда понимает, что мизи и суа встречаются.       мизи — богиня с животрепещущими большими глазами, свет солнца, обрисованный силуэтом девушки, с ранних лет его муза и витальный луч, который тилл готов оберегать от кого-чего-угодно.       тилл не может — не хочет — признавать, что дорогая мизи состоит в отношениях с суа. тилл не верит.       ивану плохо тоже: он такой же как и тилл — влюбленный, но знающий и понимающий, что взаимностью он поцелован не будет. он, в принципе, был доволен тем, что было, но глубоко-глубоко внутри хныкал, что хотел бы совсем-совсем другого.              желание где-то отдыхать с тиллом, конечно, никак не пропадало — наоборот, хотелось каждый день гулять, болтая и растворяясь в его общение, но было вновь больно и обидно в это время, что тилл всё ещё надеялся на что-то большее с мизи.       липкое, тёплое, драгоценное чувство к тиллу обострялось и сжимало грудь ивана сильнее и грубее.       было бы славно, будь это инфаркт миокарда.       но это всё тихий хаос.       тилл, весь согнувшийся тилл на диване — отречение, которое режет редко-случаемыми прикосновениями и многолетней дружбой.       иван хоть и пьян, но не настолько, чтобы согнуться и сразу заснуть.       он безмолвно стоял посреди своей просторной гостиной и тупился взглядом сначала на тилла, а потом на окно, за которым медленно пудрился рассвет.       было пока темно, но нежная и ласковая синь простиралась на конце.       в квартире изнеженная тишина и устоявшийся запах алкоголя.       ивану становится немного плохо.       пустота давит на его уши, хотя в этом городе всегда шумно: цикады стрекочат, птицы поют о мечтах, мириады фонариков, витрин, проводов и всё-всё-всё, но пустота всасывает в себя все его силы и чутко душит.       ивану начинает казаться что за это утро он запомнит только ссадины на локтях тилла; синяки на его щиколотках и рельефные мозоли на пальцах.       иван хочет прикоснуться кончиками пальцев, затаив дыхание. навсегда остаться рядом, касаясь его кожи… — иван пьянеет.       — …суа любит мизи, — неожиданно мычит тилл жалко-жалобно. иван на мгновение робеет. лицо тилла не видно, оно касается экозамши и он слегка сжимает в руках квадратную подушку. — а мизи-и-и любит суа-а-а.       и тилл опять засыпает.       и иван почти скулит.       иван хочет, чтобы его так занесли — бухого-бухого в хлам.       иван начинает спрашивает самого себя почему он не напился до беспамятства, так что глаза его были пыльные-пыльные, а рот обляпан в беспорядке словесном, слюне и алкоголе.       такой иван мог бы рухнуть где угодно и проснуться утром рядом с тиллом, бок о бок, с закоченевшими слезами в уголках замыленных глаз и языком во рту.       такой иван мог бы просто забыться, пропасть вовсе в закоулках ночного, бормочущего спиртом города, стать мягким и глиняным, явиться квинтэссенцией боли любви, молчания в раскосых улыбках и собачей преданности.       иван хотел и мог бы—       иван чувствует безумную пустоту, отрезанный язык и стекло под ногами, забившееся в линии жизни, кожные складки. это наверное какой-то символ. наверное признак того, что он ещё жив, осязаем и — это очень плохой знак — не спит вместе с тиллом, уместившись на гостином диване, прижавшись так, что тепло доходит до костей.       он не хочет трезветь.

я бы хотел, очень хотел,

чтобы ты меня полюбил, тилл.

      но иван молчит, прости сидит рядом со спящим тиллом, и выдыхает. не скажет. наверно ни-ког-да. тиллу и не надо это знать. тилл хочет убиваться по мизи — пусть убивается, а иван будет всегда близко-близко, хоть ему как-то да и больновато.       может через время тилл окончательно примет истину, содрогнувшись, что мизи и суа — сплетение вселенных, подлинное агапэ и апрельские альдегидные цветы, которые сшиты и связаны накрепко и навечно.       иван так и не забирается на диван к тиллу, — верно боится — но садится на ковёр, возле его колен, облокачиваясь на спинку дивана.       иван расслабленно-тоскливо опускает плечи, склоняет голову к низу, как скучающий пёс у двери, который ждёт хозяина, прислушивается к незаметному дыханию тилла и выдыхает, позволяя упасть трезвой слезе на твидовые брюки.       иван — нарушенная некогда строжайшая последовательность, раскромсанная дисциплина и истреблённое постоянство.       иван любит тилла — правильный и нужный хаос, дерзновенность эдельвейса, потёртость жизненной борьбы и электрогитары — и на белый воротник капает, то ли лепестки пурпурной розы, то ли слёзы.