Случайный февральский снег

Ноябрь пуст и холоден, но они бегут по сухой хрусткой траве сквозь бесконечное поле, и вот уже нет ни пустоты, ни холода. – Не бойся, – говорит Гин. И заброшенный темный дом укрывает их от всей скорби посмертия. Смешно, что посмертие похоже на поле с сухой травой, а не на бесконечное падение или беззвездную ночь. Впрочем, скоро оказывается, что посмертие может быть похоже на что угодно: на цветущие сады Академии шинигами, на оскалившийся рот пустого, на снежное безмолвие мертвых земель, на старый сарай, где никогда не наступает рассвет, потому что они приходят туда только ночью, чтобы никто не узнал. Не бойся. А потом оно становится похоже на одинаковые улицы Готэй-13, на бесконечные белые стены и золотые крыши. – Ты придешь сегодня? – Прости, милая. «Не бойся» застревает в горле. Иногда за сёдзи тихо, можно даже подойти и заглянуть, впрочем нет, нельзя. Сегодня там шумно. Неясные тени то и дело снуют за бумажными перегородками и громко переговариваются. Так разговаривают только те, у кого мало времени на счастье: преувеличенно весело, пьяно, не думая о завтра – страшно упустить момент веселья, никто не знает, когда случится следующий раз. – Лейтенант Мацумото... – Брось, Сюхэй, просто Рангику, – она заливисто смеется. – Рангику... Мне кажется, когда я шел сюда, я кого-то... – А, это? Он часто там стоит, думает, я не замечаю. Не бери в голову! Не так уж и часто. В основном в холодном пустом ноябре. Но сейчас весна, и Рангику, конечно, права. Тень у большого ясеня исчезает – хватит. Отряд еще не спит. Изуру романтично сидит на энгаве, как большой мотылек. – Ждешь меня? – Немного, капитан, – Изуру смотрит вниз, будто провинился. – Что значит «немного», Изуру? Что ты готов был просидеть здесь только полночи? В десятом отряде сегодня праздник. Я удивлен, что не застал тебя с лейтенантом Мацумото и сакэ. – О, – говорит Изуру и кажется вдруг ужасно несчастным, маленьким, тусклым, покинутым. – Я не знал, что вы там, я бы отправил бабочку, чтобы не мешать... – И чем же ты помешал мне, сидя здесь? – но поздно, Изуру впадает в меланхолический сплин. – Я лучше пойду, – говорит Изуру. – Хорошей вам ночи, – говорит Изуру. – Завтра у нас учения с пятым отрядом, – говорит Изуру. Ну просто наказание какое-то. – Завтра я хочу видеть у тебя на лице улыбку, – Ичимару грозит Изуру пальцем, и тот поспешно уходит лелеять свои печали в одиночестве. Дни так летят, лейтенант Хисаги светится, как золотое крыльцо клана Кучики. «Придешь?» – спрашивает Рангику одним взглядом. «Прости, милая», – Ичимару отвечает улыбкой, безупречной, как гладкий пруд перед рассветом. – Не стоит так сжимать цветы, у них нежные стебельки, окружающие могут подумать, что ты злишься, – кажется, Ичимару только что обрел нового врага в лице лейтенанта Хисаги. Рангику разжимает кулак, и цветы валятся на землю с переломанными стеблями и лежат вокруг, яркие и совершенно мертвые. Все красивое так хрупко. – Я разговариваю не с вами, капитан Ичимару! – Рангику похожа на разъяренную кошку. – Как скажешь, милая, – интересно, если бы он не ушел в сюнпо, как скоро Сюхэй обнажил бы меч? Не бойся. Никому не нужна эта битва, в ней нет победителей. Разумеется, это лишнее, но лето отцветает, не успеваешь моргнуть, и ночи снова прохладные, ветер гонит листья к десятому отряду, разве может осенний лист противиться природе. Под старым ясенем шерстяной плед, белый с серыми проталинами, как случайный февральский снег. Вот это неожиданно, раньше такого не случалось. За сёдзи тишина, но стоит ли искать во тьме то, что не можешь найти на свету? Пожар в редакции «Вестника Сэйрэйтэя» полыхает так, что видно во всем сообществе душ. Да, это было мелко, но стоит ли мнить себя большим, чем песчинкой бесконечной пустыни. Не бойся, ты не одна в этой темноте. – Снова ждешь меня, Изуру? Сёдзи лейтенантского кабинета открыты, но свет только в коридорах, а полы такие скрипучие – просто ужас, они что, ждут грабителей? На низком столике перед диваном у Изуру чашка чая. Две чашки. – Чай приготовил, – зачем-то говорит Изуру. – Это я вижу, – в игру в очевидность можно играть и вдвоем. – Завтра Юки-Мацури. Будут фейерверки. Вы же придете? – Зовешь меня смотреть фейерверки? Так романтично, Изуру, не слишком ли смело? Вдруг я обещал другому? – Ичимару подходит ближе и наклоняется, из-за этой челки ничего не увидеть! – Не слишком! – неожиданно пылко, и фарфоровая кружка звонко стукает по столу. – А вы... обещали другому? – кажется, осознал и теперь, наверное, жалеет. – Нет, Изуру, не обещал, буду только твой, – ну, что с тобой делать. Который год подряд смотреть на благостное лицо капитана Айзена со сверкающими очками – плохая альтернатива. Назавтра холодно так, что сжимается что-то внутри. Есть что-то неправильное в том, чтобы мертвая душа ощущала перепады температуры, это же просто энергетический сгусток, нет в нем ни тепла, ни холода. Но это ничего не меняет. Если бы у Рангику не было повода надеть новую модную шубку, радость от фейерверков была бы неполной. – Вижу, ты не мерзнешь, милая. – Прекрати меня так называть. Для тебя – лейтенант Мацумото, – и еще несколько строчек шрифтом, который можно прочитать только в старом сарае за ноябрьским полем. – Как скажете, лейтенант Мацумото, – это забытый язык, на нем больше никто не говорит. – Хватит, Гин! Перестань! – зачем ты врешь? сколько можно? прекрати, я жду, я же жду... – Разве я сказал что-то плохое? – не могу. – Я убью тебя... – пожалуйста. – Хорошо, милая. Фейерверки спасительно громкие, за ними не слышно никаких слов, особенно несказанных. Можно ли не бояться рядом с тем, кто боится сам? Огненные волосы Рангику мелькают вдалеке, как путеводный огонь, но горе тем кораблям, что направят паруса против ветра. Небо расцветает сотнями разноцветных звезд, грохот сливается в оглушительную тишину, есть ли от нее лекарство? – Вы совсем замерзли, капитан, – Изуру уже разворачивает плед, белый с серыми проталинами, как случайный февральский снег. Ичимару отпускает с лица улыбку, зато вдруг улыбается Изуру: – Я никому не скажу. Не бойтесь. Фейерверки затихают. Посмертие похоже на дым сгоревших огней.