Vakooja

Инфанта проклинала свое умение запоминать лица за несколько секунд. Это могло пригодится ей в работе в разведке, но это же терзало ее сердце уже много ночей. Ей снова снился Крест. И если раньше эти сны были пугающими, они отражали лишь его хищный, оценивающий взгляд, то теперь эти сны превратились в сплошную порнографию, от которой впору краснеть и никогда, никогда не рассказывать ни матери, ни подругам-шпионкам. Хотя они-то, может, и поймут: Актриса уже рожала, да и сейчас перемигивается с водителем их, Синица убила свою любовь, а Бешенная, кажется, вообще была влюблена в их майора. Только мать. Мать, кажется, мучалась от старой любви, заставляя всех вокруг трепетать от силы чувства, которое прошло много лет и испытаний. Себе такой любви Инфанта не хотела. Не хотела, но другой уже выбрать не могла. Любовь — это то чувство, что приходит само, не спрашивая ни разрешения, ни звания. Хотя, Инфанта не считала это влечение к Кресту — любовью. Нет, любовь — это чистое и высокое чувство, такое, о котором пишут поэты, которое воспевают музыканты, которое так и не смогли изобразить ни на одном полотне художники, а не то грязное и полуреальное чувство, что испытывала она. Не стоило даже задумываться об этом, как о любви. Любовь — это то, что болит, как у матери, каждую ночь. Любовь — это сияющие глаза Бешенной, когда она смотрит на майора. Любовь — это веселый смех Артистки, когда она снова дурачит своего мужчину. Но то чувство, которое Инфанте хочется спрятать поглубже, укрыть внутри себя, запретить всем даже прикасаться к нему, это нет, это не любовь. Это мелко и грязно, это ничего не стоит. Это женские бредни, а она — солдат, солдат, что призван послужить для блага Родины. И если для блага Родины ей придется пристрелить Креста, смотря в его невозможные зеленные глаза — она это сделает, пусть рука и дрогнет. Сны с каждым днем становятся все ярче, смешивая образ мужчины с фотографии, молодого и тот образ, образ, который она увидела на балу — чуть седоватого мужчину, с теми же зелеными глазами, что цепко отделяли главное от второстепенного. Инфанта не знала, что ее зацепило в нем, но именно зеленые глаза были тем, что снилось ей чаще всего. Девочки мало что замечали, взволнованы своими чувствами и измученные тренировками. Лишь от матери не получалось ничего скрыть. Она качала головой, тихо вздыхая, видя, как Инфанта мечтательно смотрела в никуда, перед тем, как ложиться спать. Графиня обнимала, крепко-крепко, как в детстве, прижимала к себе, укачивала, надеясь, что ее дочь не повторит ее судьбы. Графиня кричала, срывая голос на майора Соколова, пытаясь взять с него обещание, что дочь больше никогда не увидит Креста. Графиня закрывала глаза на визиты Клюева, надеясь, что Инфанта передумает. Графиня кожей чувствовала беду, хоть и не понимала, почему. Майор же Соколов, когда Инфанта пришла проситься вместе с Клюевым взять их в рейд, лишь сплюнул на пол и пробормотал: «Дурная кровь». Беда приближалась семимильными шагами и ни любящая Графиня, ни опекающий майор, ни милый Клюев не могли уберечь Инфанту от рокового прыжка в неизвестность. Это была ее судьба, и она сама шла навстречу судьбе, требуя ее и подчиняясь ей. От судьбы не сбежишь, а судьба Инфанты обладала зелеными глазами и чертовой изворотливостью. Когда сны перешли из ужасающих в мокрые — Инфанта не знала. В один момент она срывалась от ужаса, ощущая, будто бы тонкие пальцы Креста смыкаются на ее шее, перекрывая доступ к воздуху, заставляя ее задыхаться, заставляя терять сознание, а во второй же — эти самые пальцы нежно гладили ее по лицу, обещая непревзойденное удовольствие. Инфанта не знала, как могла думать за другого человека, как она могла придумать, что он может быть нежным, ласковым, что его зеленые глаза смогут смотреть на нее не столько с ненавистью, сколько с любовью. Ее маленькое сердечко трепетало от мыслей о Кресте. Он умный, очень умный, его шахматная партия не оставляет выбора майору, заставляя отвечать изощренными комбинациями, одной из которых и оказалась операция с поездом. Инфанта не знала, от чего так сильно стучит сердце в ее груди — от первого серьезного задания или от возможной встречи с Крестом. Возможно, последней. Инфанта надевает кольцо на палец резво, словно бы сразу с кольцом меня свою роль, становясь выше, становясь по-настоящему другой. Она прячет лицо под шляпкой и густыми кудрями, чтобы не смотреть ни на товарищей, ни на мать. Она знает, что именно сейчас она едет навстречу своей судьбе. Кажется, словно бы от длительного сна, в котором она видела свой путь к посольству, Инфанта просыпается лишь от звуков голоса какого-то молодого милиционера. — Вы желаете места в вагоне? — звучит доброжелательно и Инфанта так же доброжелательно улыбается, сияя голубыми глазами от предвкушения. — Да, моя жена желает ехать в комфорте, — кивает Клюев и спрашивает, — А мы с вами нигде раньше не встречались? — Помните, ресторан, — начинает вспоминать и сам милиционер, — Ваша прекрасная супруга согласилась тогда быть официанткой. Клюев что-то бормочет, а Инфанта расплывается в улыбке, вспоминая этот вечер и те самые зеленые глаза, что следовали за ней с того вечера. Наваждение какое-то, ей-богу. — Как долетели? — спрашивает все так же доброжелательно. — Хорошо долетели, товарищ Игнатьев, — улыбается Инфанта, разыгрывая роль, которую ей хочется поскорее закончить. — Времени мало, вот ваши документы, — вмиг становится серьезным товарищ Игнатьев, — Сдайте свои. Легенду помните? Товарищ Игнатьев пугает, нагнетает, заставляя Инфанту прижаться лбом к плечу Клюева, желая спрятаться или же скорее встретить свою судьбу, бесстрашно, как учил майор Соколов. — Надеюсь, вы понимаете о чем идет речь? — заканчивает пугать Игнатьев. — Нет, — шепчет Инфанта, которая после слов «Главные ворота» поняла, что еще немного и их пути с Крестом снова пересекутся, быстрее, чем она на это рассчитывала. Клюев уводит ее в поезд, и у Инфанты нет сил сопротивляться. Она, как послушная кукла, слушает и кивает на все, что скажет Клюев, ее мысли сейчас слишком далеки от его задания, от понимания миссии и даже от самого чертового поезда на границе. Она может думать лишь о Кресте. Лишь о том, что она скоро его увидит, а если и повезет, сможет прикоснуться. Майор же приказа убивать не давал, а это значит, никто не узнает, что она сказала Кресту, что разглядела в его взглядах. Сердце Инфанты почти разрывается от стука. А затем оказывается, что это не сердце, а дверь купе распахивается резко. Инфанта вглядывается и, кажется, узнает за новой одежкой, за неаккуратными движениями, за ширмой из сигареты и шляпы, те самые зеленые глаза, которые теперь смотрят именно на нее, гадая — она, не она. Угадает, не угадает. — В чем дело? — где-то далеко звучит голос Клюева, а сама Инфанта не может отвести взгляда от своего ожившего сна. «Похудел» — понимает она. Осунулся, похудел, усы эти ему чертовски идут, но взгляд, пусть и мутный, как у пьяного, такой же цепкий. И зеленый, как трава весной. Взгляд свой отвести она не в силах — ведь когда еще получится встретиться, смотрит, запоминает каждую черточку, чтобы сон, нет, сны, были красочнее, ярче и снова с ним. С его зелеными глазами и длинными музыкальными пальцами. Инфанта дышит прерывисто, он знает, подсознанием чует — узнал, увидел, почувствовал, что это она. Поезд мчится дальше, по путям, а она лишь выдыхает: «Узнал». Проверка документов, все, словно бы по накатанному сценарию. И единственное, что радует Инфанту — это то, что вот сейчас она увидит, снова увидит Креста. О, и он не подводит — распахнутая жилетка, ленивая походка, будто бы хищник, что приближается все ближе и ближе к ним с Клюевым. И на Клюева бы наплевать, Инфанта же готова сама отдаться в руки этому хищнику, позволить ему себя растерзать и вынуть сердце из груди вместе с этими порочными чувствами. Может, он с ними сладит получше, чем она. — Допрашивайте, — звучит, будто бы выстрел. Крест говорит спокойно, уверенно. Он знает о чем говорит, он знает, где липа, а где настоящее, он уже отделил главное от второстепенного. — Прошу вас, мадам, — и ухмыляется, будто бы лис, который уже поймал в свои сети наивных цыплят. — Я никуда с вами не пойду! — Инфанта исправно играет роль, запоминая каждую реакцию Креста. — Кто вы вообще такой? Почему вы не представляетесь? Клюев, милый Клюев, прикрывает ее своим телом и Инфанта сдерживается от того, чтобы его не оттолкнуть. Крест делает кружок по комнате, с каждым шагом оказываясь все ближе к Инфанте. — А я думал, что вы прекрасно знаете, кто я такой, — руки Креста резко хватают саму Инфанту на руку, и тут же он опускается поцелуем к ее ладони. — Тем более, что мы с вами встречались. Его губы задерживаются на коже чуть дольше, чем это положено правилами приличия, и Инфанта чувствует, как жар расползается внизу живота, оставляя ее без возможности мыслить трезво. — Не правда ли? — добавляет Крест почти нежно, тут же, на контрасте, хватая ее и толкая прямо в руки соглядатаев. — Юра! — вскрикивает Инфанта, но это уже не имеет значения. В комнате стоит полумрак, а Инфанта быстро раздевается, позволяя осмотреть свою одежду, свои волосы и все остальное, что только захотят увидеть и узнать. У Инфанты остается лишь кулон, кулон-на-удачу. Она сжимает его в руках, ожидая своей судьбы. Она знает, что в покое ее не оставят. Да и она сама не простит себе того, что если то, что могло бы случиться — не случится. Дверь резко распахивается и в комнату входит Крест. Инфанта лишь провожает его взглядом, сжимаясь на своем стуле, пытаясь прикрыться хотя бы руками. Внимательный взгляд, тот самый, что преследовал ее столько ночей, теперь принадлежит ей, ей и наяву. Одежда летит на пол, подчиняясь резким движениям Креста. Инфанте хочется, чтобы это не одежда, а она оказалась в руках Креста. Пусть даже он сбросит ее на пол, плевать. Прикосновение этих рук — стоит того. — Как тебя зовут? — в голосе скользит сталь, сталь, что осталась еще после прошлого допроса. — Наталья. — тихо отвечает она. — Ну допустим, — вдруг устало выдыхает Крест, — Встань. У нас мало времени. — Прошу вас, я раздета, — получается совсем жалко, не так об этом думала Инфанта, не того она ждала. — Встань, я сказал! — голос становится громче, но без злобы, все еще усталый, замученный, — Руки по швам, я сказал! Кулак приземляется на поверхность стола, Инфанте же хочется разрыдаться, громко, как в детстве, чтобы было слышно всем-всем-всем. Но она стоит, гордо задрав подбородок, под испытывающим взглядом зеленых глаз. — А это даже неплохо, что ты раздета… — вдруг звучит задумчивое, будто бы не к месту, будто бы прорвалось оно сквозь стиснутые зубы, будто бы воспользовалось лишь этой усталостью и снова сейчас спрячется. Он пугается того, что сказал, он пугает, чтобы перебить смысл, рассказывает о большевиках, о лесорубах, о допросах, преувеличено весело, лишь бы не позволить мыслям снова вырваться наружу. Не сегодня, хватит уже. — Дайте мне одеться, — просит Инфанта, хочет отвлечь его от наваждения, помочь и ему, и себе самой. — Нет. — кажется, Крест уже все решил для себя, больше не пытаясь отказывать себе в своих низменных желаниях. — Ты знаешь, что друзья-то твои, тебя предали? Крест хватает Инфанту за лицо, больно, цепко. Какое же маленькое лицо, можно вместить в ладонь. Крест держит, не позволяет отстраниться, вдыхает запах ее волос, запах кожи, пытается быть настолько близко, насколько возможно. Мог бы — под кожу залез, выведал все, да так и остался бы, ближе к ней и ее запаху. Он шепчет почти на ухо, мажет губами по щеке, и все слова больше не имеют значения, Инфанта непроизвольно прижимается ближе, позволяя делать с ней то, что угодно ему. Кажется, она готова раствориться здесь и сейчас, только бы он продолжал говорить, шептать и прижимать ее к себе. Тихо, спокойно шепчет, вспоминает их первую встречу и тут же, резко отстраняется, швыряя ее на стол. — Не знаю, знаешь ли ты что-то и можешь ли ты мне чем-то помочь. Инфанте хочется материться, грязно, как не пристало хорошим девочкам. Инфанте не стоит так опираться на стол, призывно выгибаясь. Инфанте уже все равно — все ее сны смешались и превратились в общий то ли кошмар, то ли очередной влажный сон. Именно ей надо решить до конца, что это. — Совсем ничем? — вылетает на выдохе, раньше, чем сама Инфанта понимает, что предлагает ему себя. Крест смотрит внимательно, думая, не собирается ли она его обмануть. Снова. Но нет, как он решил следовать за своим желанием, так и Инфанта уже не готова отступать. Крест наклоняется через стол, притягивая за шею Инфанту. Их губы встречаются, грубо, до крови. Это слишком голодный поцелуй, такой, которого они ждали намного дольше, чем месяцы, тот, который снился им обоим. Давно снился. Все происходит грубо. Быстро и грубо. Как только Крест разрывает поцелуй, кажется, он двигается с нечеловеческой скоростью, тут же оказываясь за спиной Инфанты. Его горячее дыхание щекочет шею девушки, а руки надавливают на спину, заставляя лечь на холодный стол. Инфанта сама не понимает, в какой момент ее юбка оказывается задрана, и лишь, когда чувствует боль внизу живота, словно бы просыпается от сна. Эта реальность, в отличие от снов, болезненна. Утешает лишь то, что горячие губы Креста скользят где-то по шее, целуя, заставляя отзываться на каждый резкий толчок, всхлипывать и тут же кусать его руку, чтобы не стонать громче положенного. — Принцесса, моя принцесса… — Креста хватает на то, чтобы выдохнуть эту фразу, заставляя Инфанту вздрогнуть. Крест наваливается сверху, прижимая к столу своим телом, не позволяет отдышаться. Его руки, кажется, гладят везде, а сам он пытается напитаться запахом Инфанты, запомнить навеки, чтобы его сны стали красочнее, чтобы видеть не только взгляд, а и знать ее тело наизусть. — Тебе надо уйти, — шепчет он, на ходу придумывая очередной план. — Соколов не поверит, что я тебя отпустил. Инфанта слушает, кивает, не в силах оторвать взгляд от мужчины, стараясь запомнить его полностью. Крест улыбается, кончиками пальцев касаясь щеки девушки. Нежность в каждом движении. — Я найду тебя, мое наваждение. — он оставляет легкий поцелуй на ее губах, и тут же укутывает ее в пальто, — Окно там, беги, милая. Инфанта знает, что при следующей встрече ей придется держать его на мушке, Инфанта знает, что, скорее всего, следующая встреча будет последней, но Инфанта слишком счастлива сейчас, чтобы думать о последствиях. Может, к тому времени, когда они встретятся, больше не нужно будет играть в эту шахматную партию. И в следующую встречу Инфанта палит прямо в него, не смотря на напуганный и нежный зеленый взгляд. Она молится, чтобы пуля прошла мимо, чтобы рука дрогнула. О том же молится и Крест. Чтобы его пуля не причинила ей вреда. Кто знает, слышат ли молитвы шпионов, которые не раз убивали?