Ночные разговоры и теннис

— Всё работаете не покладая рук? Бенкендорф выплыл из своих мыслей от раздавшегося в тишине голоса и поспешно, сохраняя при этом всю свою стать, встал из-за стола, узнав знакомую фигуру. Государь стоял, облокотившись об дверной косяк, с лёгкой улыбкой на губах разглядывая новоиспечённого шефа жандармов. — Доброй ночи, Ваше Величество,– Александр склонил голову в знак приветствия.– Чем больше будет проделано работы, тем у всякой заразы будет меньше возможности потревожить умы народа империи. Николай кивнул, соглашаясь, и оторвался от двери, подходя ближе к столу шефа жандармов. Документы, папки, донесения, письма аккуратно стопками лежали на черной дубовой поверхности. Всё в этом кабинете источало исключительную аккуратность и собранность. Даже у императора на его рабочем столе частенько бумаги были в разброс. Бенкендорф же беспорядка не терпел, по крайней мере в отношении своей работы. Точность в выполнении обязанностей он требовал и от своих подчинённых. Самодержцу жандарм не смел указывать на важность порядка на рабочем месте и не видел в этом смысла, но периодически, заходя с отчётами в кабинет к государю, он машинально начинал приводить творящийся хаос из документов в приемлемый вид. Николай даже не сразу заметил такое поведение, но, осознав, против вовсе не был. Будто так и должно быть: Николай, расхаживаясь по кабинету, просматривает принесенные Бенкендорфом отчёты, а тот педантично расставляет на столе всё по местам, чтобы самодержцу было удобнее. Император взял со стола первую попавшуюся папку. На ней значилось «Борис Годунов. А. С. Пушкин». — Как вам? — Красиво написано, в духе Александра Сергеевича, но больно вольнодумное. Я думаю запретить,– Николай усмехнулся и положил рукопись на место. — Оставьте на время эти думы, Александр Христофорович. Постоянная работа не идёт на пользу вашему здоровью. — Ваше Величество, работа для меня есть священный долг, она не может быть обременительна. Граф готов был умереть за императора, если того потребуют обстоятельства, поэтому обычная бумажная волокита почти круглые сутки не казалась ему чем-то вредоносным. — Что ж, тогда на завтрашний день вы освобождены от своих обязанностей. Прибудете к одиннадцати во дворец, я буду вас ждать. — Но, Ваше Величество…– Николай положил ему руку на плечо, пресекая дальнейшие возражения. — Это приказ императора. Извольте исполнить.– хитрая улыбка государя Бенкендорфа не обнадежила. Он коротко кивнул, сдаваясь. Рука так и покоилась на его плече. Со стороны столь долгий контакт мог бы показаться странным, но это давно уже вошло в их обиход. Рабочее время вне кабинета граф проводил подле императора. Николай же, в силу своего роста, любил невзначай провести по серебристым волосам своего подчинённого или лишний раз дотронуться до его руки во время публичных мероприятий. Такие знаки внимания были крайне смущающими и вызывали непрошеные мысли, но Бенкендорф держал лицо, выдавая свою растерянность только чуть покрасневшими кончиками ушей. — Да, и вот что,– рука аккуратно переместилась на щеку,– Наденьте завтра что-нибудь удобное. Мундир вам не понадобится. Граф неосознанно приластился к согревающей лицо ладони. В янтарных глазах напротив пробежал блеск. — Слушаюсь, Ваше Величество. Он прибыл ровно в одиннадцать. Дворецкий проводил его в просторное помещение с огромными окнами по периметру, сквозь которые пробивались лучи зимнего солнца. Бенкендорф хоть и часто проводил время во дворце, но этот зал видел впервые. Посередине стояли натянутые чуть выше пола белые сетки, по углам своеобразного поля располагались ящики. В помещение начали заходить слуги, неся в руках непонятные предметы: тоже с сеткой, только намного меньше, в руку точно поместится, и какие-то маленькие мячики. За спиной послышались шаги. Молодые люди в белых париках открыли двери и в зал вошёл император, стремительным шагом приближаясь к графу. Бенкендорф склонил голову в знак приветствия. — Доброе утро, Александр Христофорович!– Николай схватил его за руку, вроде как для пожатия, но ладонь так и осталась держать чужую.– Я очень рад, что вы пришли. Бенкендорф хотел бы сказать что-нибудь язвительное по поводу императорского распоряжения ночью, но сдержал себя, смотря в эти золотисто-коричневые глаза, согревающие своим теплом не хуже весеннего солнца после зимы. На Николае был лёгкий красного цвета костюм, с золотистыми полосами на брюках. Почти неформальный внешний вид никак не исключал присущей государю величественности. В его светлых локонах играли солнечные лучи, из-за чего создавалось впечатление, будто ангел снизошёл на землю к простым смертным. Бенкендорф относился к религии сдержанно и по своей воле церковь не посещал. Но будь император Богом, он бы отрекся от всего мирского и все свои часы посвящал молитве. Тепло руки исчезло. Николай кивнул кому-то в сторону и ему принесли два предмета с сеткой в середине и мяч. — Для меня будет очень обременительным, случись что с вами, Бенкендорф. Поэтому, я думаю, вам не мешало бы развеяться.– император подал предмет с сеткой графу. Деревянная конструкция почти ничего не весила. — Вы всегда сможете найти подходящего человека на мою должность, Ваше Величество. Не о чем беспокоиться.– брови Николая чуть нахмурились. Бенкендорф своим спокойным взглядом следил за государем, не понимая причины такой реакции. Мало ли чиновников работает в Канцелярии, чтобы не найти ему замену. — Я беспокоюсь не о вашей работе, Александр Христофорович, а о вас.– сердце предательски забилось быстрее. Сохраняя внешнюю невозмутимость, про себя граф радовался такому волнению за его персону со стороны правителя. По взмаху кисти Николая из помещения удалились слуги, оставляя их наедине. — Предмет у вас в руках–это ракетка. Игра называется теннис. Достаточно проста и помогает отвлечься. Суть в том, чтобы отбить летящий на вашу сторону мяч в сторону противника, при этом коснуться пола мяч может только единожды. Если он ударится второй раз о поле оппонента, то очко ваше, и наоборот. Чем-то похоже на фехтование, не находите?– Бенкендорф неопределенно кивнул. Ему было в целом безразлично чем заниматься, если того хочет государь. Несколько часов они провели на поле. Вначале шеф жандармов не мог совладать с ракеткой, поэтому Николай встал у него за спиной, накрывая его руки своими, направляя. Дыхание самодержца опаляло щеку, из-за чего сосредоточиться было сложнее, но Бенкендорф запоминал движения, внимал словам императора. Если государь решил лично обучить его этой игре, то он не смеет разочаровать Его Величество своей неопытностью. Он никогда не разочарует. Приноровившись, граф встал против императора. Это было похоже на сражение. Никто не давал другому фору. Звуки рассекающих воздух ракеток эхом отдавались о стены зала. Игра и в правду помогла забыть на время о государственных делах, в голове не было мыслей, а мышцы приятно тянуло от нагрузки. Император не успел отразить атаку и мяч ударился о пол. Николай с тихим смешком лёг на пол, выравнивая дыхание. Граф сел напротив, разминая ладони. Руки горели от столь интенсивной игры. — Ваша взяла, Бенкендорф. Ваша привычка бить по углам просто убийственна.– граф ухмыльнулся. — Как вы себя чувствуете, Ваше Величество?– Николай медленно принял сидячее положение, своими янтарными глазами заглядывая в самую душу. Мимолетом граф подумал о том, что душа государя светла как снег или пламя свечи. — Превосходно! Давно так играть не доводилось. Нам надо почаще проводить время таким образом, как думаете?– самодержец встал на ноги и протянул руку Бенкендорфу, на которую тот опёрся и поднялся вслед за ним. Такая искренность слов поражала. Император мог бы найти себе партнера в любом другом лице, но он хотел проводить время именно с ним. От осознания этого по сердцу графу разлилось тепло. — Как вам будет угодно, Ваше Величес…– Николай приложил палец к его губам, заставляя замолчать. — Александр Христофорович, оставьте это. Просто Николай.– рука сместилась выше и провела по волосам. — Как вам будет угодно, Николай.– Бенкендорф призывал на помощь всю свою выдержку и надеялся, что ничем не выдал своего смущения. Император же откровенно любовался своим шефом жандармов и зардевшимися кончиками его ушей. Так в дворцовую жизнь вошла ещё и игра в теннис. Они могли провести на поле целый день, прерываясь только на небольшой отдых и пищу. По Николаю было видно, как ему нравился процесс игры. Большую заинтересованность на его лице можно было увидеть только во время занятий с растениями. Государь раза два в месяц приходил лично в кабинет к графу, причём постоянно ночью. К привычке проходить в такое время прибавилось и то, что Николай, несмотря на загруженность главы III отделения, ждал, пока тот закончит со всеми насущными делами, а потом провожал его до кареты. Из-за этого Бенкендорф старался все важные вопросы решать днём, чтобы ночной гость не томился в застенках кабинета, ожидая его, что не всегда получалось осуществить. — Почему вы приходите именно в темное время суток? Это же тоже вредит вашему здоровью, Nicolas.– поинтересовался однажды граф, когда они засиделись до глубокой ночи. — Mon cher Alexandre,– Бенкендорф обожал, когда император произносил его имя на французском. Сам он редко использовал иностранный язык, предпочитая слушать его из уст Николая, из-за чего был шутливо отчитан им же. После этого шеф жандармов начал добавлять французский в свою речь исключительно во время разговоров с самодержцем, за что тот ему был безмерно благодарен. Николай в тайне восхищался его произношением. – Ночью совсем другая жизнь. Хотя бы на время можно забыть о дневных обязанностях, о том, какая ноша возложена на твои плечи. Граф перевел свой взгляд от бумаг на государя. Последнюю фразу он произнес шёпотом и стоял слегка сгорбившись, рассматривая книги на полках шкафа. Бенкендорф был прекрасно осведомлен о том, что на Николая, как на будущего монарха, не рассчитывали, поэтому образование он получал сугубо военное. Однако отказ Константина и манифест почившего Александра Павловича решили всё за него. Неизвестно, какие мысли покоились в голове у нового императора, но его воцарение определенно что-то в нём надломило. Он до сих пор помнит, как в ночь на 14 декабря, приносил присягу на верность новому монарху. Целуя крест, командующий тогда войсками самому себе поклялся верой и правдой служить Николаю Павловичу. Утром же, провожая императора в безопасное место подальше от восстания, Бенкендорф, помимо очевидного волнения, заметил необычайную холодность его взгляда. В карих глазах не было и намека на милосердие все то время, пока шло следствие. Только позже, когда государство стало отходить от столь громкого потрясения, холод сменило безразличие. Казнь тяжким бременем легла на императора. Кровавый бунт омрачил его только начавшееся правление. Граф находился по мере возможностей рядом с Николаем и следовал за ним как тень, помогая встать на ноги, свыкнуться с новой для него ролью. В свободные минуты они почти не разговаривали, но это будто и не требовалось. Каждый из них знал, что в данный момент времени достаточно простого присутствия рядом и это уже сродни своеобразному исцелению. Вскоре Бенкендорф заметил, что в его компании лед в глазах императора таял, уступая место теплу карих очей. Он был по-настоящему рад, когда впервые после восстания смог услышать искренний смех Николая. Позже зимний взгляд исчез полностью. Бенкендорф отложил перо и бесшумно подошёл к государю, останавливаясь в двух шагах от него и также устремляя свой взор на книги. — Ночью нет этой дневной неразберихи и лишних глаз. А письма я вам писать не люблю, мне по душе лицезреть вас вживую. Или вам осточертело мое присутствие?– Николай развернулся и хотел было в привычном жесте коснуться щеки жандарма, но его руку перехватили. — Ни в коем случае, я вам всегда рад. Под недоуменным взглядом императора Бенкендорф поднес его пальцы к своим губам, оставляя на них еле ощутимый поцелуй. — Если вы не сочтёте это за излишнюю дерзость, то я бы предпочел до конца своих дней быть подле вас, чтобы ваша ноша не казалась столь обременительной.– граф произнес это от чистого сердца. Он приложит всевозможные усилия для сохранения покоя своего государя. Зимние глаза не посмеют вернуться к своему некогда обладателю. Николай улыбнулся и в смущении отвел взгляд в сторону. В полутемной комнате было почти не разглядеть его алых щек. Приезд в столицу поэта шефа жандармов абсолютно не обрадовал, а непринуждённый разговор императора с ним даже настораживал. Николай перед игрой бросил на него один единственный взгляд, наполненный гордостью за главу III отделения, и негодование относительно Пушкина испарилось. Бенкендорф даже не обратил внимания на дерзкий реверанс в его сторону. Игра шла как обычно, но поэт явно был в растерянности. Он пропустил подачу и императору пришлось отбиваться за него. Граф в волнении инстинктивно дернулся к Николаю, когда тот рухнул на пол, но радостный смех государя успокоил его. Пушкин явно отыгрывался за столь жёсткую цензуру, угодив Бенкендорфу чуть ли не меж глаз. Но вскоре Николай прервал игру. От новости о разрешении вернуться в Петербург у поэта аж голос дрогнул. Смотря в спину уходящему литератору, граф размышлял о том, что работы ему теперь прибавится и с теннисом в компании императора придется распрощаться. А сам самодержец выглядел удивительно довольным. Прощались без слов: Бенкендорф поклоном, а Николай улыбкой, вселившей в душу жандарма некую уверенность. Полная луна стремительно прогоняла дневное яркое солнце, ночь вступала в законные права. Граф не любил яркого света, поэтому всегда зажигал только пару свечей в кабинете. Усталость брала верх, текст на бумаге сливался в единое месиво из букв. Бенкендорф хотел было откинуться на спинку стула, но на пороге без стука появился юноша-лакей. — Его Императорское Величество, желает видеть Вас в своем кабинете, Александр Христофорович.– желание отчитать ворвавшегося резко пропало. Он кивнул и юноша исчез так же бесцеремонно, на что граф только тяжело вздохнул, удерживая в голове мысль о том, что про паренька нужно будет разузнать. Бенкендорф шёл по длинным коридорам дворца в несвойственном ему быстром темпе. Прошло всего несколько часов, как он не видел государя, но почему-то предстоящая встреча вызывала волнение. Возле дверей стояло двое гвардейцев, которые, завидев главу III отделения, вытянулись по стойке смирно, щёлкнув каблуками. Граф постучался два раза и, не дождавшись разрешения, вошёл в комнату. В голове невольно возник образ мальчишки лакея. Кабинет был под стать хозяину. Роскошью веяло от каждого предмета интерьера. Позолоченные рамы картин, внушающий своими размерами стол из красного дуба, обитые кожей кресло и диван, шелковые шторы, прикрывающие собой огромные дворцовые окна. На столе среди беспорядка горела одинокая свеча, а сам император стоял на балконе, рассматривая ночное небо. Бенкендорф в своей манере бесшумно приблизился к государю. — Простудитесь, Ваше Величество. Николай перевёл свой взгляд на ночного гостя. На уже чуть синеватых губах его появилась улыбка. — Alexandre, мы здесь одни, оставьте титулы. — И всё же я настаиваю на том, чтобы вы зашли в помещение. Император в последний раз взглянул на небо и всё-таки покинул балкон. Граф, закрыв за собой стеклянные двери, выжидающе смотрел на самодержца, вытянувшегося на диване. — Вы хотели меня видеть.– Николай кивнул чем-то своему и скинул ноги на пол, жестом призывая сесть рядом. Бенкендорф послушно расположился на диване на расстоянии вытянутой руки. Он всегда сохранял дистанцию между ними, пока император не захочет или не позволит её сократить. — Как вам моё решение вернуть Александра Сергеевича обратно в Петербург?– граф обратил внимание, как государь сжимает кулаки. На белых руках красными пятнами выделялись костяшки. — Разрешите?– император утвердительно промычал и Бенкендорф взял его холодные, как снег, пальцы в ладони, пытаясь согреть. Долго же он простоял на этом балконе. — Ваша воля есть закон, Николай. — Ну а всё же? Что вы думаете по этому поводу?– своими карими глазами император искал в нем что-то, заглядывал в самые потаённые мысли. — Не в моей компетенции оспаривать ваши решения. Может, в ссылке Пушкин образумился и его деятельность пойдёт только на пользу государству. А может и нет.– граф выпустил царские ладони из кольца рук. Николай прикоснулся чуть холодными пальцами к его щеке. Бенкендорф прикрыл глаза. Изначально любые прикосновения со стороны императора он расценивал как попытки снизить волнение самому государю, но затем это перешло в разряд поощрения, а потом шеф жандармов и сам не заметил, как начал успокаиваться от них. — Я буду пристально следить за ним, mon souverain, и не позволю ему посеять смуту в людских сердцах.– шепотом произнес он. — А в вашем сердце есть смута, mon cher Alexandre?– также тихо вторил ему император. — Tant que je suis près de vous, je n'ai pas peur des troubles. Будто только эта не сказанная ранее фраза и сдерживала обоих. Николай поддался вперёд и накрыл своими губами чужие. Бенкендорф обвил руками его шею, одной ладонью зарываясь в волосы и разрушая всегда аккуратную прическу. Император провел языком, раздвигая губы и углубляя поцелуй. В паху сладко тянуло, мысли в голове путались. Они оторвались друг от друга лишь на мгновение, когда Николай потянул за крест на чужом мундире, в немом приказе призывая сесть себе на колени. На бедра легли разгоряченные царские ладони. Бенкендорф как заворожённый смотрел в расширившиеся зрачки государя, понимая, что сам сейчас выглядит не лучше. Николай был напорист, целуя до последней капли кислорода. Доли секунды давалось на одышку, а потом рука правителя вновь притягивала  к себе, сталкивая их губы в страстном танце. Император расстегнул верхние пуговицы синего мундира, открывая себе доступ к чужой шее и впиваясь в неё, как изголодавшийся хищник в жертву. Бенкендорф сдавленно простонал, придвигаясь ближе и отчётливо ощущая возбуждение государя. — Mon précieux,– хриплым голосом проговорил Николай, заглядывая в подернутые поволокой глаза графа. Не разрывая зрительного контакта, император огладил ладонью выпуклость на брюках жандарма, удовлетворённо замечая, как тот прикусил губу в попытке сдержать голос. Стискивающий всё это время царские плечи Бенкендорф провёл рукой по жёсткой ткани мундира, желая снять с самодержца всё это и прикоснуться кожа к коже, стать ещё ближе. Но сегодня полностью утолить постыдные желания не удастся, граф понимал это. Император ловко расправился с ширинкой чужих брюк, своими длинными пальцами пройдясь сразу по всей длине воспрявшей плоти. — Mon empereur, право не стоит...− Бенкендорф зажал себе рот ладонью, когда Николай стал активнее двигать рукой. Не дай Боже те двое гвардейцев услышат хоть звук. Хотя упоминать Бога в такой ситуации в высшей степени кощунство. Граф совладал с накрывшими его эмоциями и расстегнул брюки государя, обхватывая рукой сразу два органа. Поверх легли пальцы императора, задавая темп, быстрый и рваный. Опухшие от поцелуев губы вновь оказались во власти самодержца. Прикусывая тонкую кожу, глотая чужое дыхание и слушая ответные сдерживаемые стоны, Бенкендорф понимал, что они оба на грани. Сидеть на коленях императора и доставлять ему удовольствие не казалось чем-то неестественным. Как будто их отношения в конечном итоге и должны были привести к такому исходу. Каждый взгляд, касание, недосказанность только больше подталкивали к краю пропасти. Только она не была окутана мраком и холодом, а, наоборот, встречала своим теплом и светом. И граф был готов к падению. Николай сдавил пальцы сильнее и Бенкендорф не смог более держаться, протяжно простонав прямо в губы императора, пачкая своим семенем оба мундира. Самодержец провел рукой пару раз и со сдавленным стоном последовал за ним. Жандарм уткнулся носом в взмокшую шею императора, успокаивая бешено бьющееся сердце. На несколько минут в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием. Николай коснулся губами его щеки. — Как ты себя чувствуешь?− разморенный и утомленный граф почти проваливался в сон, пригревшись к императору. — Замечательно.− пробубнил Бенкендорф ему в шею, на что Николай тихо рассмеялся. Свеча на столе сгорела почти дотла, главным источником света оставалась яркая луна за окнами, всеми силами пытающаяся пробиться сквозь преграждающие ей дорогу шторы. Приведя себя в порядок Бенкендорф стоял возле дверей в нерешительности. Покидать государя по-детски не хотелось, но и остаться они вдвоем здесь не могут. Главное так и не было озвучено, все вроде понятно без слов, но сердце отчаянно желало подтверждения. Николай подошел к нему, прикасаясь рукой к щеке в таком уже обыденном жесте. — Ты любишь меня?− граф был готов провалиться сквозь землю от вырвавшихся внезапно слов. Он мог списать все на усталость, однако сейчас тело меньше всего требовало отдыха. Ему нужен был ответ. Оказывается слова о том, что ночью совсем другая жизнь, оказались истинной. При свете солнца подобная вольность для него недопустима. Император тепло улыбнулся, карие глаза его были наполнены всепоглощающей нежностью. — Я люблю тебя, Саша. Если ты не сочтёшь это за излишнюю дерзость, то я бы предпочел до конца своих дней быть подле тебя, чтобы твоя ноша по пресечению любой смуты не была столь обременительна, mon fidèle chevalier. − Николай склонился к нему, оставляя на губах легкий поцелуй. Идя по лабиринтам коридоров дворца, Бенкендорф остановился возле одного из окон. Луна этой ночью была необычно близка к Земле, освещая площадь своими лучами не хуже солнца. Эти два небесных тела так не похожи друг на друга. Кто-то презирает солнце, предпочитая находится в свете луны; кто-то же терпеть не может луну, радуясь только солнечным лучам. Однако жизнь не может существовать под влиянием чего-то одного. Луна не в состоянии постоянно находится на небе без солнца, а солнцу не удастся вечно греть эту землю без ущерба для себя и других. Они разные, но они связаны. От этой странной мысли на лице графа расплылась улыбка.