gooey

artemas — southbound

Дазай тихо хлопает дверью, заходя в квартиру. Он видит шляпу Чуи, аккуратно повешенное на плечики пальто, видит и его обувь — на самом деле не удивительно, но редко когда Дазай приходил домой позже Накахары; только когда у него был выходной или Чуя отлеживался дома после Порчи — что случалось ещё реже. Дазай тихо усмехается себе под нос, снимая плащ и бросая на вешалку. Готов признаться самому себе — Чуе, может, тоже, только совсем не словами, — что соскучился. Он проходит дальше, не слыша ни шума телевизора, ни шипения еды на сковородке, ни голоса хозяина квартиры — неужели спит? Часы переваливают за полночь. Детское время, сказал бы Чуя. Честное слово, Дазай за этот ужасно долгий рабочий день устал как никогда. Сначала обычное буднее утро в офисе омрачилось новым скучным делом, потом — общей миссией с Куникидой и Ацуши, в ходе которой выяснилось, что дело вовсе не такое простое, каким показалось. До самой ночи им пришлось гоняться за придурком-эспером со взбесившейся способностью, и Дазай, что ж, принимал в этом самое прямое участие, потому что обнулить глупца мог лишь он. На самом деле глупцом тот парень не был: прятался умело, и если бы не его дар, детективы искали бы его куда дольше. Дело усложнялось невинными жертвами, число которых увеличивалось в геометрической прогрессии, а сам виновник, ко всему прочему, ещё и отстреливался от детективов пистолетом. Чудом Дазай не получил ни единого ранения. Этим самым «чудом», вообще-то, был Ацуши, который прикрывал спереди, и чья регенерация позволила заживить все раны ещё до того, как дружным коллективом они все дотащили эспера до Отдела и сдали в добрые руки Сакагучи Анго. Тот, конечно, тоже не был рад переработанным часам, и сонно-злобно бросал взгляд из-под очков — в основном на парнишку, потому что весь хаос произошел именно из-за него. Дазай по обыкновению своему плюнул на отчеты и умотал в закат, оставив нелегкую работу на плечи Ацуши и Куникиды, а те — на завтрашнее утро, намекая Дазаю на важность его присутствия на рабочем месте ровно в восемь утра. Да-да, Куникида-кун, обязательно — только после того, как он хорошенько выспится в объятиях Чуи. Дазай не находит его ни на кухне, ни в гостиной. Он проходит дальше, в спальню, замечая слабый свет ночника и ожидая, что Чуя уже спит, устав ждать его, но замирает в двух шагах от двери. Это… Он перестает даже дышать, моргает трижды, не веря, что устал настолько, чтобы видеть галлюцинации. Нет, глаза его не подводят. И уши тоже. Чуя… голый. Нет, Дазай видит его голым далеко не в первый раз, и они достаточно долго встречаются, чтобы проводить время в постели вполне себе регулярно, но то, что сейчас предстает его взору — пожалуй, эта чудесная картина ему явно снится. Единственный элемент одежды, который украшает его тело, — сползшая на локти белая рубашка. На шее всё ещё покоится чокер, то ли намеренно не снятый, то ли вовсе забытый. Он стоит боком к двери, прислоняясь к зеркалу на дверце шкафа во весь рост спиной, и двигается. Дазай сглатывает, и ему очень не хватает воздуха. Его тело плавно движется взад-вперед, а на поджарых ногах, сотрясающихся в легкой дрожи, проступают крепкие мышцы. Волосы волнами лежат на плече, а влажная челка спадает на лицо, прикрывая от взгляда Дазая его румянец на щеках. Взгляд тянется ниже, минуя заманчиво стекающую по шее каплю пота, и опускается туда, где происходит самое интересное. Дазай слегка щурится и расплывается в такой широкой ухмылке, не зная, смеяться ему или плакать. К идеально гладкой поверхности зеркала прикреплен бежевый, в тон кожи, дилдо, полного размера которого Дазай не может даже увидеть — Чуя качается на нём мягко и одновременно с тем быстро, не выходя полностью и насаживаясь в беспамятстве удовольствия, зажмурив глаза и тихо постанывая. С ума сойти. Дазай боится даже вдохнуть, чтобы не спугнуть это чудо, и наблюдает через щель приоткрытой двери, чувствуя себя полным извращенцем. С другой стороны — стоит ещё подумать, кто из них двоих извращенец. Чуя ускоряется, стонет громче, прикрывая рот ладонью, и тяжело дышит. Его бедра ударяются о зеркало с легким шлепком, сопровождаясь смущающими хлюпами смазки — о, кажется, её очень много. Его собственного члена Дазай не видит за уголком рубашки, зато отлично может рассмотреть, как резиновый член исчезает в покрасневшем растянутом отверстии. По его бедрам стекает вязкая прозрачная жидкость, и Чуя хнычет и дрожит сильнее, замедляя самого себя, чтобы продлить удовольствие. Не даёт кончить, — понимает Дазай. Он, вообще-то, ни черта больше прямо сейчас не понимает. Может только смотреть, замерев, как испуганная лань, и стараться не моргать слишком долго, чтобы не пропустить такое чудесное зрелище, свидетелем которого он случайно становится. То, как двигается Чуя, как подрагивают его ноги, как глубоко и тяжело звучит его дыхание и как сладко вырываются из груди стоны — невероятное удовольствие, которое так не хочется рушить. Просто наблюдать, распахнув глаза и соскребая упавшую на пол челюсть. Ничего из этого не вызывает у Дазая сожаление или, чего хуже, ревность — о, нет, он очень даже доволен. Наверное, он случайно продал душу ради такого Чуи. Никогда раньше он не видел, как Чуя удовлетворяет себя. Никогда раньше Дазай даже не задумывался о том, как много упускал, не видя этого. Чуя качается плавно, волной, вовсе не следя за темпом; его руки опускаются вновь, левая сжимает угол шкафа, едва не оставляя царапины на темном дереве. Всё его тело полыхает жаром, и Дазай даже со своего места чувствует запах секса; ему очень хочется подойти, уткнуться в шею, провести мягко языком по ключицам и прикусить их, не мешая двигаться Чуе, и слушать его стоны. Его тело сотрясает слабая дрожь, и он мягко стекает с члена — теперь Дазай видит его длину и резко закрывает рот, чтобы не замычать вслух. Длинный и большой. Больше, чем член Дазая. Чуя, понимает он, всё ещё не кончил; лишь играется, проверяя свои границы и доводя до исступления, до того самого момента, пока от него не останется лишь расплавленная масса, способная только хныкать от желания и принимать всё, что дозволено. Он делает два глубоких вдоха, помогает себе рукой и насаживается вновь, до самого конца, сталкиваясь влажными бедрами с поверхностью зеркала, наверняка запотевшего. Замирает в таком положении и почти рычит, испуская низкий стон. На пол капает смазка — и с его члена, всё ещё скрытого тканью, и вытекающая с каждым движением члена в его заднице. Дазаю представляется, что вместо резиновой игрушки в нём исчезает его собственный член. Колом стоящий в узких бежевых брюках. Господи, он готов смотреть на это вечно. И не может терпеть, когда слышит очередной стон. Осторожно приоткрывет дверь, плавно заходит в спальню, двигаясь почти бесшумно. Не придумывает ничего лучше, чем издать негромкий звук восхищения — так, чтобы его услышали, и встать прямо перед ним. — Дазай, блять, — резко выдыхает Чуя, пугаясь его неожиданному появлению, но не прикрывается. Только замирает, не двигаясь больше. — Крадешься, как мышь. — Боже, Чуя, неужели ты настолько соскучился? — он делает шаг назад, когда Чуя тянется к нему. — Нет, продолжай. На лице напротив, покрасневшем и украшенным блаженной негой, вырисовывается вскинутая скептично бровь. — Ты стоял там десять минут, смотрел, как конченый вуайерист, и тебе не хватило? — усмехается Чуя, глядя в распахнутые карие глаза напротив. — Что, думал, я не услышу, как ты зашел? Этого стоило ожидать. Чуя просто издевается, но Дазай согласен играть по его правилам. — Ты ещё больший извращенец, чем я, Чуя, — ведет головой Дазай и садится на кровать напротив него. — Продолжай. Чуя не выглядит ни капли смущенным; он снова подается назад, насаживаясь на член, и его губы тут же распахиваются в стоне. Он смотрит точно в глаза, лишь слегка прикрывая их, но не отводит взгляд. Это — игра, которую ведет Чуя. Игра, в которой нет победителей и проигравших. Дазай облизывает его взглядом с головы до ног, наслаждаясь теперь зрелищем с первого ряда, с другого ракурса, будучи единственным зрителем. Наблюдает, смакуя каждую клеточку подтянутого тела перед собой, рассматривая все его изгибы, влажную грудь, маленькие темные соски, выступающие мышцы пресса. Стекает ниже, наконец, ловя взглядом ещё один удивительный подарок. Вот почему он совсем не видел члена Чуи — всё это время он был заточен в пояс верности, окутан стальными изгибами. Не налитый кровью, сочился так сильно, что тонкая ниточка смазки тянулась до самого пола. Это ударяет по его выдержке с такой силой, что Дазай в ту же секунду подрывается с места и влетает в Чую, прижимает всем телом к зеркалу и ловит его стон своими губами. Чуя вздрагивает — сзади член засаживается глубоко внутрь, с силой давит прямо на простату, заставляя едва не взвыть в исступлении, а спереди его зажимает Дазай, целуя пьяно и дико, как в последний раз. Руки цепляются за плечи, притягивая к себе ближе, а Дазай опускает свои ладони на его бедра, двигая его на члене — то прижимая к себе, то к зеркалу. Чуя стонет ему в губы. Ноги подкашиваются, подводят, но чужие руки держат крепко, ведут сами и творят с его телом всё, чем он так забвенно занимался последний час. Чуя ускоряется сам, царапает плечи Дазая, задыхается от стонов и чужого языка, вылизывающего его рот. Его сводит с ума мысль о том, что Дазай всё ещё полностью одет в рабочую одежду, всё ещё пахнет влажным летним дождем, улицей и едва уловимым после долгого дня парфюмом; а он сам — в одной лишь рубашке, сбившейся на локтях, трахает себя резиновым членом. Ощущения усиливаются вдвойне, сводя с ума, и Чуя больше не может соображать, двигаясь в руках Дазая, пытаясь догнать собственное ускользающее удовольствие. — Скажи мне, — Дазай отрывается от его губ, стекая поцелуями на горячую шею. — Скажи, сколько. Чуя стонет и давится воздухом, когда руки сжимают его бедра сильнее и ускоряют темп, заставляя насаживаться глубже и быстрее. Дазай оставляет шлепок, не получая ответа сразу. — Сколько раз, Чуя? — Два-ах, — он кончает, содрогаясь всем телом в его руках, и крепко впивается ногтями в ткань рубашки. — Боже, Дазай… — Три. Горячая ладонь опускается на низ его живота, жмет и давит, заставляет двигаться снова и снова, продлевая оргазм. Большой палец касается кончика члена, окутанного железом, собирает крупную каплю спермы. Дазай подносит руку к губам, медленно облизывая. Чуя почти ничего не видит, его взгляд — туман в утреннем лесу, белая пелена, за которой всполохами-фейерверками улыбается Дазай с шальными потемневшими глазами. — Сними, — хрипит он, не в силах пошевелиться. Рука вновь тянется к паху, с щелчком расстегивает пояс верности, и тот звонко падает на пол. На резкий звук, нарушивший томную тишину спальни, наполненной лишь стонами, никто не обращает внимания. Чуя припадает к губам, опуская подрагивающие и ослабевшие руки на член Дазая, скрытый за двумя слоями ткани, и натыкается на влагу. — Мм… Серьёзно? Дазай хихикает, тянет на себя Чую и подхватывает под бедра, снимая с игрушки. Широко шагает назад и разворачивается, опуская его спиной на заправленную постель. — Я просто облегчил нам обоим задачу, — он жмет плечами и мягко целует в кончик носа. Чуя ощущает себя растаявшим маслом, расплавленным пластилином, чем угодно — сил нет даже на то, чтобы встать и попить воды. Дазай заботится и об этом, протягивая стакан с тумбочки и помогая осушить в два крупных глотка. Не то, чтобы Чуя правда так сильно соскучился: последний раз, когда они трахались, был неделю назад. В тот день Чуя вернулся с работы неимоверно злым — сделка сорвалась, мудак, с которым он был на переговорах, вынес ему все нервы, а босс добил кипой бумаг. Чертова бюрократия. В тот день Чуя завалил Дазая прямо на кухонный стол, затянул вокруг его шеи собственный бордовый галстук, и вдалбливался по самые яйца. Дазай не противился. Дазаю понравилось. — Давно придумал? — мурлычет он, скользя мягкими поцелуями по веснушкам на плечах Чуи. Замечает его хитрую улыбку. — Вчера, — легко отвечает Чуя. — Ты же всё равно понял не сразу, не выебывайся. Постель окутывает, тянет уткнуться и не вставать ближайшие часов десять, но план Чуи таит в себе нечто большее. Дазай глухо усмехается, стягивая с себя рубашку и опускаясь на кровать снова. Его ладони гуляют по всему телу, разгоряченному, мягкому и пластичному. Косые мышцы поджимаются, когда твердеющего члена касаются теплые пальцы. — И откуда же ты узнал о миссии Агентства? — он лижет его сосок, оставляет легкий поцелуй и поднимает игривый взгляд. — Мафия не раскрывает своих секретов. Чуя глубоко и протяжно вздыхает, когда его переворачивают на живот. Он согласен сейчас на всё, что ему предложит Дазай, но вести продолжает по своим правилам. — Неужели? Звякает пряжка ремня, и Чуя утыкается в простынь лицом, ограничивая своё зрение. Он хотел бы повторить эту позу наоборот, завязав тем своим проклятым галстуком Дазаю глаза; оставляет эту идею на будущее, а сейчас — расслабляется, вскидывает таз, чувствуя тянущую боль в уставших мышцах. Дазай не торопится, дразнит, одним этим возбуждая вновь до желания вцепиться ему в глотку и спустить напряжение. — Я мог бы рассказать тебе, — голос Чуи звучит приглушенно. — Но ты, вроде, умный мальчик, сам додумаешься. Намек, нет, завуалированный приказ; и Дазай не собирается отказываться, только медлить и испытывать выдержку Чуи ему никто не запрещал. Он хочет продлить это мгновение, оставаясь в нём и наслаждаясь видом ровной крепкой спины. Вот там, под левой лопаткой у Чуи расположено целое созвездие из родинок. Маленькая карта неба на его теле, которую так любит Дазай. Он понимает, хитрит, наблюдает, как Чуя заманчиво выглядывает из-за плеча — и вбивается одним толчком, получая в ответ приглушенный стон. Чуя сжимает пальцами покрывало, ловит губами воздух и падает лицом в постель. Дазай набирает быстрый темп сразу, давая Чуе то, чего он так желает. Ладони гуляют по телу, вжимаются в талию, оставляя едва заметные розовые полосы царапин, любовно гладят спину и тянутся к шее, хватая его за чокер. — Развернись, — на выдохе шепчет он. Хочется целоваться. Наверное, и на второй раз ему хватило бы одних лишь поцелуев. Чуя медленно переворачивается на спину, и Дазай входит снова, припадая к его губам. Рукой прижимает к себе за талию, пытаясь, желая раствориться, как капля воды в океане, в его теле, остаться неразделенными. Чуя горячий. Он тяжело дышит и стонет в его рот, бессильно роняет руки, цепляя конец бинтов на запястье Дазая — срывает, как может. — Господи, Чуя, ты меня с ума сведешь, — шепчет Дазай, утыкаясь в его шею. Оставляет легкие поцелуи и не останавливается, пока не получает громкий стон удовлетворения. Они валятся, бессильные, тем же клубком из конечностей. Потные и испачканные; Чуе пока всё равно, он абсолютно не замечает этого, слышит только шум в ушах — это его бешеное сердцебиение, и глубокое дыхание рядом. С приоткрытого окна тянется свежий ночной воздух, остужая их тела. — Мне ваша Йосано написала, — говорит Чуя, совладав с языком. — Ну, что вы ушли ловить какого-то придурка. Он слышит смешок в собственную шею. — И ты решил отпраздновать таким образом мою возможную смерть? Он стрелял в нас, между прочим! — Идиот, это был сюрприз, — Чуя пихает его в плечо, и Дазай безвольной куклой откидывается на спину. — Ни шкет, ни очкарик не позволили бы тебе получить и царапину, я же знаю. Кстати, с годовщиной, забывчивый мудак. Дазай распахивает глаза. Точно. — Мудак, — соглашается он, переводя взгляд на Чую. Йосано — страшная женщина. И она, и Куникида, и даже Ацуши, все в агентстве определенно знали об этой важной дате, кроме него самого; и Акико, добрая душа, решила предупредить Чую о пожизненном мудачестве его спутника жизни. Как будто он об этом не знал ещё с пятнадцати. А он забыл напрочь — и всё из-за глупых миссий и отчетов. Дазай смеется, вновь наваливаясь на него, и оставляет поцелуй на губах. — Сюрприз удался, хитрая ты мафиозная заноза. Чуя довольно жмурится. — Там ещё крабы на кухне есть. Стоит ли говорить о том, как ярко улыбался Дазай после этих слов? Чуя, пожалуй, готов проживать каждый их следующий день, каждую следующую годовщину только ради этой улыбки — до тех пор, пока судьба не распорядится их жизнями по-своему. Так долго, как сможет. Он будет хранить эту любовь до конца.