Интерпретация

Вообще-то Ай видится с такими, как Рика, практически профессионально. Но никогда в своей жизни она не видела настолько сломанных людей. Рика живет словно по инерции, по привычке, и все эти ее маленькие раздражающие поступки — тоже привычка. Рика… пустая. Это не замечаешь с первого взгляда, да и вообще заметить трудно — Рика яркая до тошноты, бесцеремонная и наглая, громкая до того, что большинству окружающих людей ужасно хочется, чтобы она просто взяла и заткнулась. Но когда Рика вправду затыкается, Ай становится некомфортно. Она и не поняла, когда так успела к этому всему привыкнуть; Рика сидит на полу ванной и молчит. Смотрит вниз глазами пустыми-пустыми, в которых давно уже ничего не горит. Она не плачет — Ай вообще не уверена, что хоть раз видела, как Рика плачет. Какие еще, интересно, эмоции ей недоступны? Ай не знает, но проверять не очень хочет. Впрочем, бороться за жизнь еще одного самоубийцы ей хочется меньше. —Рика, ты сидишь тут уже полчаса. Заболеешь. Ай не умеет нормально проявлять заботу, и она это знает. Но лучше так, чем никак. Рика послушно встает; это хуже всего, когда она не отвечает сарказмом, не говорит, что все в порядке. Это не значит, что она стала честнее; это значит, что ей стало все равно. Это проходит — к сожалению, Рика все чаще и чаще оказывается на полу ванной Ай. Иногда она приходит пьяной — наследственность у нее все же отвратительная. Чаще трезвая, но нецелая, со свежевыкрашенными плечами. В первый раз, когда она пришла пьяной, Ай ее не пустила. Следующую неделю от Рики не было слышно ничего. Она не приходила на собрания, не писала в общем чате, не отвечала на звонки… Потом она просто вернулась так, словно ничего не произошло. Ай честно боялась за нее следующие три дня, но, казалось, Рика была все такой же. Разве что была чуть громче, чуть более раздражающей. Чуть менее активно притворялась, что в порядке. Чуть более безрассудно, судя по  состоянию после каждой спасенной девочки, относилась ко всему, хотя, казалось бы, куда уж. Знаков, что что-то не так, было немало, а Ай была достаточно наблюдательна, чтобы каждый из них уловить. Но недостаточно решительна, чтобы с Рикой об этом всем поговорить, поэтому на четвертый день ей звонят из больницы и просят подтвердить личность Рики Каваи, так как ее мать на звонки не отвечает. Рика лежит без сознания, к ее рукам подведены странные трубки и вся она выглядит ужасно разбитой; наложенные вертикально швы вдоль вен картине не помогают. Она не приходит в себя еще три дня; когда приходит, Ай сидит рядом и клюет носом. Рика выглядит чуть-чуть разочарованной фактом своего пробуждения. Ай — наоборот, рвется ее обнять. Рика неуверенно отвечает, все еще слабая. Ай заставляет ее прямо там пообещать бросить, пообещать больше не пытаться уйти; они обе знают, что это обещание будет нарушено.  Рика ясно дала понять — она Отто ни в чем не винит. Просто больше ей цепляться не за что; до того, как Ай в ее жизни появилась, у Рики уже три попытки были, разной степени неуспешности. Просто Ай — лучик света в ее непроглядной тьме, но Рика гордая, если Ай она не нужна или неприятна — она уйдет. Ай не уверена, что это хоть как-то снимает с нее ответственность. Ей честно хочется вытащить подругу из бездонной ямы, в которой та находится, но как это сделать, она не знает. У Рики глаза — океан. Ай часто в них глядит, когда та приходит; океан этот все чаще покрывается льдом. Рика на глазах стекленеет; диссоциация, по ее словам, такой сильной не была никогда. Иногда Ай кажется, что на жизнь эти глаза не способны, так пусто Рика сейчас глядит на нее. Сквозь нее, даже, наверное. Что-то глубоко внутри Ай болит, когда Рика такая. Сломанная. Сломленная. Ай ведет Рику к себе в комнату — там комфортнее. Она знает, что это состояние пройдет; всегда проходило. Надо просто быть с ней рядом, а то будет плохо. Надо просто подождать. Очевидно, это временное решение. Нейру бы такое назвала паллиативным, но не во власти Ай что-то большее. Отвести бы ее, конечно, к психиатру, но сама Рика не пойдет, а денег ей на что-то такое серьезное все равно гордость принять не даст. Ай тихо садится рядом с Рикой, которая лежит в ее кровати и смотрит в стену, и приобнимает ее, прекрасно зная, что на какую-то реакцию надеяться не стоит. Через ткань толстовки Ай чувствует что-то липкое. Преодолевая привычное сенсорное отвращение, Ай достает из ящика тумбочки бинты и спирт. Пришлось завести, когда Рика поняла, что здесь ей оставаться безопасно. Рика послушно протягивает руки и снимает толстовку, заляпанную в бог знает сколько слоев застывшей кровью; Ай плечи ее спиртом промокает и перематывает. Обе молчат, погруженные в свои мысли. Ай почему-то ужасно хочется плакать от всей абсурдности происходящего. Чего хочется Рике, по ней не скажешь. Вернее, сказать-то можно, но очень не хочется это признавать, и Ай решает, что она может считать Рику очень воспитанной и не показывающей своих мыслей. Рика о себе говорит много, но по существу — почти ничего. Ай это только недавно поняла, когда попыталась собрать все свои мысли и знания о Рике: все, что она говорит, о ней можно узнать и так. Она не говорит о своих чувствах или мыслях, молчит о своем состоянии. Если кто-то что-то спрашивает, она непременно отшучивается или ссылается на мать, но все ведь гораздо сложнее и этим не ограничивается. Ай смирилась с тем, что она совсем не знает подругу и вряд ли сможет узнать. Но смиряться с тем, что рано или поздно ее придется потерять, Ай не намерена, поэтому ее дом всегда останется открыт для одного-единственного гостя, приходящего как бродячая собака. Ай не замечает, как начинает гладить волосы Рики, и только спустя некоторое время с удивлением обнаруживает, что горькие слезы все же капают. Рика присаживается и впервые за день смотрит на Ай, а потом крепко ее к себе прижимает. Ай благодарна ей — так становится легче. Так она видит, что Рика еще жива, что Рике не все равно. Рика в тот вечер, кстати, окончательно решает, что своими визитами приносит Ай слишком много боли.