Касайся, пока не поздно

Глава 3

Глухой бетон, ржавая сетка, перекрученная в нескольких местах, разбитый уличный фонарь моргает в полумраке, освещая залитую маслом землю и пятна от старой крови. В воздухе ощутимый холод, гарь, сигаретный дым и смрад промасленных железок. Место для разговоров, после которых не возвращаются домой. Джинхо стоит на коленях, руки за спиной, лицо разбито до синевы. Его трясёт, как при лихорадке. Рядом возвышаются два человека с оружием, ещё один чуть в стороне, прислонившись к обломку бетонной стены, курит. Это Хан Сынхо, правая рука Кана. Сам Кан стоит напротив, в чёрном пальто, воротник небрежно поднят, руки сжимаются в кулаки в карманах. Его глаза хищные, спокойные, но уж точно не равнодушные. Он как хищник, который уже решил, что сделает, но выслушает последнюю агонию. Для порядка. — Ты понял, почему мы здесь? — его голос ровный, как шершавый асфальт под ногами. Джинхо пытается сглотнуть скопившуюся во рту кровь. — Босс… я… это была ошибка. Я не знал. — Кто? — зло перебивает Кан. — Кто вынес этот блядский телефон Чонам? — Я не знал, что он с ними… Кан делает шаг вперёд и резко вытаскивает из кармана пистолет, направляя его чётко в голову Джинхо. Деревянная полированная рукоять блекло блестит во мраке, сжатая в крепкой руке. — Имя. Сейчас. Или я вскрою тебе голову без лишних слов. — Блондинистый… Чимин... — срывается Джинхо, его голос становится писклявым от паники. — Эта тварь… из клуба. Я думал, просто мальчик по вызову. Красивый, яркий, весь в золоте… Я трахал его, босс. Он сам подлез. Лез ко мне, тёрся… был слишком легкодоступным, понимаешь? А потом… он забрал телефон. Я не... Кан на секунду замирает и смотрит на придурка сверху вниз. — Ты хочешь сказать, что тебя обнесла блондинистая стерва Чонов, пока ты ему в рот пихал свой вонючий член? Джинхо в страхе опускает взгляд, он уже почти рыдает и не имеет понятия, как сможет себя оправдать. — Это была подстава. Они специально мне его подложили. Он сам вёлся… я клянусь… я не знал! Кан медленно кивает и дышит абсолютно ровно. Ни один мускул на его лице не дрожит. — С каких пор твоим членом управляют Чоны, Джинхо? Тот резко вскидывает голову на босса, в глазах плещется лишь отчаяние и грязное желание выжить. — Я решу проблему с блондой. Я сам с него шкуру сниму, босс! Мои ребята уже его припугнули на днях в клубе! Он понял, что с ним не шутят! Я… Кан замирает. Его глаза медленно поднимаются, пугая до невозможности своим хищным прищуром. Сигарета в его пальцах догорает, а серый пепел сыпется на ботинок. Он делает шаг вперёд и с силой бьёт Джинхо ногой в грудь и тот грузно валится назад, закашлявшись от резкой боли. — Да ты, сука, ещё и придурок?! — бросает Кан с яростью в голосе. — Значит, теперь эта шлюха не только вынесла телефон, но ещё и знает, что мы за ним следим?! Джинхо дрожит, как осиновый лист, уже и вовсе не скрывая растерянности и страха, его голос в отчаянии срывается: — Я… я просто хотел его предупредить… чтобы он... Я… ПАХ. Выстрел — один, короткий, чистый. Пуля входит точно в лоб. Безжизненное тело Джинхо откидывается назад и глухо валится на землю. Глаза ещё открыты, кровь расползается тёмным-бордовым пятном по гравию. Тишина. Даже Хан Сынхо не двигается. Только затягивается и глухо выдыхает струю дыма из лёгких. Кан молча убирает пистолет и смотрит на тело с равнодушием, в котором чувствуется опыт. Да. Этот мешок дерьма далеко не первый, кто лишился жизни от его руки. — Вывезти и сжечь, — бросает он через плечо. Один из людей молча кивает, берёт заранее приготовленный чёрный, пластиковый мешок. Остальные остаются стоять и Кан тоже не уходит сразу. — Удивительно. Этот ублюдок... Чоны… суки… играют как в шахматы. Подложили красивую игрушку, а мы даже не заметили. Сынхо подходит ближе и бросает окурок на землю рядом с трупом. — Он точно тот? Чимин? — Да, я уверен, — кивает Кан. — Блондинистый, порочный, с глазами, как у бешеной кошки. У него язык, как бритва. И жопа, судя по всему, аппетитнее домашнего пирога. Сынхо хмыкает в кулак, сдерживая усмешку. — Что делаем, босс? Кан поворачивается к нему, в голове уже есть некий план, но нужно хорошенько всё продумать и взвесить. — Пока ничего. Он нам ещё пригодится. — Ты хочешь оставить его в живых? — Пока — да. Кан делает шаг в сторону и становится ближе к Сынхо. Говорит уже чуть тише, не желая распространяться на всю округу, но есть то, что необходимо знать его первому помощнику. — Младший Чон за него ссыт. Этого достаточно, чтобы делать ставки. Если нам нужен рычаг давления на Юнчона — он у нас уже есть. Просто надо потянуть за нитку. — Чонгук? Кан замирает, буквально сдерживая рык, а потом медленно улыбается, хищно блеснув взглядом. — Именно. Его чувства, а они есть, уж поверь, я знаю о чём говорю — это слабость. А чужая слабость — это то, на чём мы делаем деньги. Ветер шумно завывает между бетонных складов. Фонари над ними вспыхивают один раз и гаснут. Что ж. Поиграем.

***

Свет проникает в комнату сквозь полупрозрачные шторы. Он не яркий, скорее рассеянный. Внутри помещения пахнет смесью крепкого кофе, вчерашнего дыма и чего-то тёплого, едва сладковатого — аромат Чимина. Тот стоит у окна, босой, в чёрных свободных штанах и в растянутой белой майке. Высветленные волосы растрёпаны, на шее отпечатался след от цепочки, которую он так и не снял на ночь. В правой ладони зажата чашка, в левой дымящаяся сигарета, которую он почти не курит, просто держит, вдыхая аромат и успокаиваясь. Кофе совсем остыл, а он всё ещё не сделал ни одного глотка. Глаза у блондина прищурены, он внимательно смотрит на дверь, точнее, на замок. Чувство такое, что что-то точно не так. Чимин сегодня проснулся слишком рано, без привычного чувства тяжести после бурной ночи, без головной боли, без раздражающей пульсации в висках. Как будто что-то разбудило. Или кто-то. В квартире тихо, как всегда: открытая бутылка воды на кухонной тумбе, ботинки небрежно скинуты у двери, пиджак всё ещё валяется на полу у дивана. Но пепельница… Чимин точно знает, что не ставил её туда. И сигареты лежали в другой упаковке. Пальцы чуть сжимаются на чашке и он рефлекторно делает глоток. Кофе уже горчит неприятно, но это даже помогает сосредоточиться. Чимин делает несколько шагов к двери не спеша, без резких движений, достаёт телефон и открывает приложение замка. Просматривает журнал доступа к замку́, проверяет последнее открытие и практически сразу обнаруживает, что это было вчера вечером, когда он только вернулся от Намджуна. Но Чимин ведь не идиот. Он не верит только цифрам, приседает и смотрит на край дверной рамы. Лёгкая царапина обнаруживается сразу. Почти незаметная, но блондин её видит. — Хм, — он выдыхает в сторону, легко усмехаясь сам себе. — Кто-то слишком спешил. Или слишком уверен в себе. Он выпрямляется и медленно набирает старый код на панели. 3... 0... 8... 7... Недолгая пауза и тот с лёгкостью сбрасывается. Ещё несколько нажатий по клавишам и парень вводит новый. В голове уже давно есть запасной, заготовленный на случай «если». Чимин, конечно не параноик. Он просто живёт в этом опасном и не приветственном мире слишком давно. Ставит чашку на узкий комод у стены и, наконец, докуривает сигарету, наслаждаясь горьким дымом, наполняющим лёгкие. Даёт себе пару минут на раздумья и сразу возвращается на кухню, доливает себе свежий кофе, добавляет в него немного холодного молока и мягко садится на высокий барный стул, ставя ноги на перекладину. Делает глоток, смакуя на языке приторный вкус, а в голове тут же щёлкает: «Они уже рядом» — Ну что, котики. Играем по взрослому? И достаёт из ящика под плитой короткий, чёрный, холодный пистолет. Он проводит кончиками пальцев по гладкому металу и прикрывает на секунду глаза. Снова делает глоток кофе, опираясь локтём о стол. Кружка чуть дрожит в руке, но не от страха, а от усталости, от внутреннего напряжения, которое сидит где-то в районе диафрагмы и не отпускает с самого утра. Блондин знал, что рано или поздно это начнётся. Что его точно не оставят в покое и тем более не оставят в живых. И всё же, дело сделано. Назад пути нет. И нет, вовсе не ради денег всё это делает Чимин, сам себя подставляя под угрозу. Ведь у Намджуна, его, более или менее, постоянного "папика", этих проклятых бумажек с лихвой хватает. И, уж тем более не ради секса, да ещё и с кем попало, хоть и на пьяную голову. Пак давно понял, что удовольствие в нём пустое, даже если у партнёра власть в руках и секреты под кожей. В данном и конкретном случае — всё именно ради Чонов. Парадоксально, да. Вся эта драма, кровь, грязь. В какой-то момент его жизни, когда парень был на грани, именно Хосок вытащил его со дна. Без громких слов, без подачек, без каких либо условий. Просто дал возможность не сдохнуть, когда все остальные отвернулись. С тех пор прошло слишком много лет, и многое уже размыто, но долг, которым Чимин сам себя обременит — не забыт и никогда не будет. Хосок всё ещё рядом, хоть и смотрит с прищуром, помогает, пусть не всегда открыто, но если надо, не ждёт, что Пак попросит помощи, словно всегда знает, что тот именно сейчас нуждается. Не нянчится, но держит в тонусе, держит руку на пульсе. И Чимин это чувствует. А вот Юнчон — это совсем другое. С ним, как с холодным лезвием. Бесконечно присущее уважение, четкая граница, и, непременно дистанция. Для блондина вес его слов, как контрольный в голову. Он не отец Чимину, но он глава. И Чимин воспринимает его именно так — не только из-за авторитета, а потому что тот знает, кто такой Пак Чимин на самом деле — и всё равно держит его рядом с собой и сыновьями. Это дорогого стоит. И есть Чонгук… Чонгук — это сложнее. Он другой. Чистый, даже в своей жесткости. Строгий, закрытый, но рядом с ним Чимину тихо. Пак в принципе не думал о нём в романтических категориях. Просто рядом с Чонгуком можно не притворяться. Чон младший заботливый. Не ко всем конечно, но к Чимину особенно и он это чувствует. Именно поэтому его забота так цепляет. Не потому что он младший Чон, а потому что он искренний, а значит — самый опасный. Чимин усмехается сам себе и проводит пальцем по краю чашки. — За всех вас я и полез в эту яму, — шепчет он в никуда. — Интересно, кто первым меня сдаст, когда всё рванёт. Пак допивает остатки кофе, отставляет чашку в сторону, и, не торопясь, идёт переодеваться. Пора выйти в свет. Хочется посмотреть, кто же сегодня попытается до него дотянуться.

***

Гул басов, неон в полумраке, плотный ритм, от которого вибрируют стёкла. Воздух напитан алкоголем, духами, по́том и деньгами. Люди пьют, танцуют, смеются, каждый печётся о своём, отрываясь по полной в этом безумии и никто никому не мешает. Этот клуб — территория свободы, где можно быть любым, или хотя бы казаться. Чимин появляется у входа, как всегда эффектно и громко, даже если молчит. Сегодня на нём чёрные широкие брюки на низкой посадке, короткий топ под расстёгнутым жакетом, кожа будто светится под неоновым светом ламп. Волосы чуть растрёпаны, на губах липнет лёгкий, прозрачный блеск. Он выглядит так, словно только что сошёл с подиума и сразу в клуб, где правят хаос и танец. Тэхён замечает его первым. — О, пришла блондинистая буря, — бросает он, вытирая стойку, зная, что блондин его не слышит. Чимин усмехается хищно и приближается к бару. — Даже здороваться не будешь, Тэ? Или ты всё ещё злишься, что проиграл мне в покер? — Я злюсь, потому что ты до сих пор мне должен бутылку того дорогого ирландского, — кивает Тэхён и ставит перед ним бокал. — Считай, что сейчас частичный аванс. С тебя двойная плата. Чимин берёт бокал и отпивает немного предложенного Тэхёном пойла, а глаза тут же прикрываются. Слишком сладко. Вкусно. — Твоя "щедрость" опасна. Ещё подумаю, что ты скучал. — Я просто знаю, что если ты здесь — значит, будет весело. Или громко. Или стрельба. Всё по классике. Чимин хмыкает и опирается локтем на стойку. — Успокойся. Сегодня я просто пью. Без драмы, драк и огнестрела. — Так неинтересно, — Тэхён подмигивает и отходит обслуживать других. Чимин допивает бокал, бросает взгляд на танцпол, на мелькающие силуэты. Его взгляд пустой, отрешённый, словно он смотрит сквозь людей. Затем поворачивается и подзывает жестом официанта, коротко кивая: — ВИПка. Двойной без льда. И уходит наверх, не оборачиваясь. Тяжёлая дверь закрывается за ним звонким щелчком, и клубный гул остается снаружи. Здесь хоть и не абсолютная, но другая тишина: приглушённая, с ароматом дорогой выпивки и табака. Тёплый свет ламп, стеклянный столик, широкий, кожаный диван. Чимин валится на него, будто в своё логово. Короткий чёрный топ оголяет часть живота, поверх которого по коже скользит расстёгнутый пиджак, который Пак лениво сбрасывает на подлокотник. Волосы чуть растрёпаны, губы блестят. Он уже выпил и это чувствуется по его движениям, слегка расслабленным, почти ленивым, и по взгляду, в котором светится какая-то лёгкая отстранённость. Блондин тянется к столику, кидает на него ключи, зеркальце и достаёт аккуратный маленький пакет. Всё на "автомате". Всё как обычно. Чётко выравнивает белую дорожку, быстро и уверенно, короткими движениями карточки, затем присаживается ближе и проводит стеклянной трубкой, делая вдох — чётко, глубоко и с шумом. В глазах резко мутнеет и парень откидывается назад, запрокидывая голову вверх. Дышит. Закрывает глаза. Несколько секунд он просто лежит, ощущая, как тело слегка плывёт, как кровь наполняется легким гулом. Дверь в випку резко открывается: — Даже не подождал компанию, — голос Хосока звучит утвердительно. Чимин в этот момент даже не шевелится, только спустя несколько секунд поворачивает голову. — Ты никогда не предупреждаешь, прежде чем войти, Хо. Но знаешь, я уже привык. Хосок заходит внутрь, совершенно не беспокоясь о том, что это может быть неприлично. Приличность и Чон Хосок - на разных полюсах планеты. На нём одета тёмная рубашка, расстёгнутая на вороте, и чёрные узкие брюки. Он не смотрит на Чимина, его взгляд падает сразу на зеркало и следы от белой дорожки на столе. — Снова в это дерьмо? — Успокаивает, — спокойно говорит Чимин, не открывая глаз. — А мне казалось, ты уже достаточно спокоен. На грани мёртвого. — Хочешь — проверь пульс. Хосок тяжело вздыхает и опускается в кресло напротив. Смотрит на него, молча, долго: — Ты хоть понимаешь, куда залез? Информация, которую ты достал - стоит жизни, Чимин. Тебя никто не просил об этом. — Я делаю, что должен, — отвечает Чимин. Голос ровный, но под ним чувствуется что-то упругое, что-то затаённое. — Чимин… Тебя об этой "услуге" никто не просил. Никто не давал тебе такого задания. Я сотни раз вытягивал тебя из дерьма и не ради того, чтобы ты вот так опрометчиво в него вернулся добровольно. — Добровольно? — Чимин открывает глаза и резко садится, подгибая одну ногу под себя. Его взгляд тут же становится острее. — Ты серьёзно? Мне, по-твоему, был дан выбор? — Был, — спокойно говорит Хосок. — Ты мог не играть героя. Не лезть настолько. Не делать то, что сделал. — И что тогда? Жить за счёт Намджуна до конца дней и ждать, пока он сам меня сольёт? — Чимин усмехается. — Спасибо. Уже проходили. Я хочу отдать долг тебе и твоей семье. Устал быть постоянно кому-то должен. Хочу избавиться от этого чувства и свалить от всех в закат. Хосок откидывается в кресле. Он понимает чувства Пака. — Но ты полез в самое грязное. А теперь тебя ищут. Выстрелом в голову ты хочешь обрести свободу? — Кто-то уже пытался подкрасться. Я заметил следы у себя дома. Уверен, это Кан. Зато Чон Юнчон доволен. Теперь все карты в его руках, — он показывает большой палец вверх, — Моя жизнь ничего не стоит, Хос. Я просто чувствую себя должным вашей семье. И ведь это так и есть. — блондин прищурено смотрит на друга, знает, что тот никогда его ни в чем не упрекнёт, — Вот и решил отдать должок. И не нуди. Код на двери сменил. Ствол достал. Всё, как ты любишь. — Ты думаешь, пистолет спасёт тебя от Кана? — Нет. Но если я..., — он пожимает плечами, — ...сделаю это красиво. Хосок долго молчит, раздумывая над тем, что только что услышал. Потом чуть смягчается. — Ты не обязан быть пушечным мясом, Чимин. Мы тебя не покупали. Ты рядом, потому что ты стал частью нашей семьи. Хочешь — послушай. Не хочешь — твоё дело. Но я не хочу хоронить тебя. — Пока меня никто не убил, — усмехается Чимин, — я ещё могу быть полезным. Даже красивым. А значит, ещё более полезным. — Красота тут не поможет, — бросает Хосок. — Только хладнокровие и здравый смысл, друг мой. В этот момент дверь снова открывается и на пороге появляется Чонгук. Как всегда прекрасен. Одет привычно в чёрный свитшот и широкие штаны, что лишь добавляют объемов и так не мелкой фигуре парня, волосы слегка влажные, будто только что вымыл голову. В пальцах крепко стиснут бокал, который он без слов ставит на стол. Смотрит сначала на Хосока, затем изучающе кидает взгляд на Чимина. Глаза цепкие, серьёзные, вот-вот искры начнут метать. Хосок поднимается с места и задерживает взгляд на брате. — Только не начинайте сраться. Я и так устал сегодня. Ещё не хватало вас, придурков, разнимать, — он направляется к выходу и уже у двери бросает через плечо: — И уберите это говно со стола. — и уходит. В комнате становится на одного человека меньше, но дышать легче не стало, и Чимин остаётся на диване всё том же вызывающем образе и позе. Чонгук, хоть и на несколько шагов позади, но рядом; в тени, но в одном пространстве. В воздухе повисло молчание, но именно из тех, что перед бурей. В комнате становится совершенно тихо, как в вакууме, как будто звуки извне приглушили стеклянным колпаком. Глухой бас доносится едва ощутимой пульсацией сквозь стены, свет горит тёплый, мягкий, почти интимный. За стеклянным столом всё ещё виднеются осыпанные крошки белого порошка, зеркальце и трубка. И Чимин, что продолжает лежать, откинувшись на спинку дивана, нога закинута на ногу, рука свисает с подлокотника. Короткий топ оголяет нижние ряды рёбер, его живот едва подрагивает при дыхании, зрачки чуть расширены. Он под кайфом, но не отключён, наоборот, слишком живой, гибкий, яркий, ускользающий. Чонгук стоит, не двигаясь. Несколько долгих секунд он просто смотрит на красивое лицо, на блестящие, пухлые губы, на тонкую цепочку на ключице, на пальцы — кольца, чёрный лак, лёгкий след порошка на подушечке большого пальца. Он ненавидит этот образ. Ненавидит то, что Чимин делает с собой. С ними. С ним. И он хочет его. Так сильно и так долго, что это уже почти больно. Чонгук сжимает кулак в кармане и не даёт себе подойти ближе. — Ты серьёзно сейчас опять нюхал? — наконец бросает он. Чимин открывает один глаз и лениво улыбается. — Тебе не нравятся мои шоу? Хосок в восторге. А ты какой-то вечно угрюмый, Гук-и. Может, тебе тоже полоску? — Не играй, — выдыхает Чонгук. — Хватит, Чимин. Сними эту маску. — Какую? — Чимин встаёт с места медленно, плавно. Подходит ближе, пока не оказывается почти вплотную. — Это не маска. Это я. Запах. Кожа, парфюм, кокаин, клубный дым. Всё сразу. И тепло его тела. Чонгук ощущает его слишком близко. И не отступает. Замирает. — Ты себя убиваешь, — глухо говорит он. — И даже не моргаешь. Зачем тебе это нужно? — Потому что мне нечего терять, — тихо отзывается Чимин. — Разве ты не понял? Я всегда был временным. — Не смей так говорить! Как гром среди ясного неба, слишком резко. Слишком горячо. Чимин от этого звука даже замирает на секунду. Поднимает глаза и выдыхает медленно, почти шепотом: — Почему тебе не всё равно? Чонгук не отвечает. Его дыхание напрочь сбивается. Он смотрит на губы Чимина, на его острые ключицы, на тонкие, но сильные руки. На то, как тот слегка расставил ноги расслабленно, и всё в нём говорит: "возьми меня". И в то же время: "ты не смеешь". Чонгуку хочется дотронуться. К щеке. К шее. Просто убедиться, что он тёплый. Что он здесь. Что он жив. Но он не может. Не может себе этого позволить. Сжимает зубы до скрежета, взгляд становится тяжелее. — Тебе нужно остановиться. Не лезь туда, куда не просят. Чимин улыбается, придвигается ближе и наклоняется к его уху, почти томно шепчет: — Давай дорожку? Или ты боишься, что не сможешь? — А вот теперь у Чонгука дёргается угол челюсти. Он отступает на шаг назад и Чимин выпрямляется, смотрит на него из-под ресниц. — Ты слишком хороший для этого, малыш. И ты это знаешь. И я это знаю. Пак поворачивается и снова валится на диван, закидывая одну ногу на стол. Достаёт сигарету и начатой пачки и подкуривает. Смачно и тягуче затягивается и расслабленно выдыхает серый дым. Чонгук стоит, сжав кулаки. Он ничего не может сделать. Ни подойти ближе, ни уйти прочь. Ни тем более сказать то, что рвётся изнутри. — Я не хороший, — тихо говорит он. — Просто стараюсь не сломаться. Ради тебя. Чимин замирает на секунду от услышанного. Сейчас он не хочет выяснять, что Гук имеет ввиду под "ради тебя", лишь выдыхает дым, не глядя. — Тогда уходи. Пока ещё можешь. — А если я не уйду? — голос Чонгука звучит глухо, почти хрипло. Он стоит неподвижно и боится сдвинуться с места, яростно сдерживая свои желания в тисках самообладания. Чимин, не глядя, тушит сигарету в пепельнице, стряхивает с пальцев пепел и игриво усмехается. — Тогда скажи, чего ты хочешь, Гук-и? — тянет он, неторопливо поднимаясь с дивана. — Наркоту — не хочешь. Пошутить — тоже не в настроении. Может, хотя бы отведёшь меня потанцевать? Он уже у двери, не оборачивается, не ждёт. Просто выходит и как будто точно знает, что Чонгук всё равно пойдёт за ним. И он идёт. Чонгук идёт следом, словно преданный пёс, сжимая кулаки в карманах. Боится, что если позволит себе прикоснуться — не остановится. Он спускается за Паком на первый этаж, прорывается сквозь толпу, сквозь шум, сквозь мигающий свет, под которым всё кажется нереальным. У бара Чимин, едва подойдя, жестом подзывает Тэ. — Кислую бомбу, двойную, — говорит он, даже не дожидаясь вопроса. Тэхён не удивляется, лишь кивает, молча принимая заказ и готовит напиток. — Он тебя сегодня доведёт, — говорит он Чонгуку, не поднимая глаз. — Видно по лицу. У тебя вон веко дёргается. Чонгук молчит и сильнее хмурится. Смотрит на Чимина, как тот берёт коктейль, поднимает бокал чуть выше уровня груди и безмолвно за что-то тостует. Выпивает свой ядрёный напиток залпом. Лёгкий вздох, кислота на губах, и он смазывает её кончиком пальца, бросая коротко: — Если вдруг решишь жить по-настоящему — найди меня на танцполе. И исчезает в толпе. Двигается сквозь людей мягко, почти хищно. Его спина под светом софитов выглядит слишком утонченно, плечи оголены, движения плавные. Он не танцует, а буквально скользит по воздуху. Через несколько секунд свет на танцполе вспыхивает резче, и тело Чимина начинает двигаться в такт волнами, с отдачей от бедер, с мягким перегибом спины. Его движения на грани неприличного, но это скорее грация, а не грязь. Провокация, и, пошлость? Чонгук замирает. Он смотрит на него, как на огонь. Его магнитом тянет вперёд, он хочет быть ближе. Почувствовать тепло кожи, закипеть рядом, раствориться, загореть до тла. Но Чонгук упорно сдерживает себя и остаётся стоять на месте. Упертый. Напряжённый. Вся линия его плеч напряжена, челюсть сжата. — Он опасный, — говорит Тэхён рядом. — Но, чёрт побери, красивый ублюдок. Чонгук молчит. У него внутри всё пульсирует. И вдруг что-то отвлекает. Взгляд скользит по толпе и на секунду встречается с другим — слишком неподвижным, слишком сосредоточенным взглядом. Мужчина в углу, у барной колонны выглядит слишком подозрительно. Никакого напитка в руках, не двигается в такт музыке, ни с кем не говорит. Только смотрит. Прямо на Чимина. Доля секунды и мужчина отводит взгляд, тут же делает вид, что говорит с кем-то рядом. Но Чонгук уже всё понял. Он не первый раз их видит. И не первый раз ощущает взгляд в спину. Свою или Пака - не важно. Гук делает шаг назад и поворачивается к бару. Лицо его спокойное, но внутри уже зарождается буря. Сон точно знает, что эти люди пришли за ним, за Чимином. Чёткое ощущение, что сегодня они уже не просто наблюдают, а выжидают удобный момент. Толпа дышит ритмом, свет мечется по лицам, музыка грохочет в груди и Чимин неизменно в самом центре безумия. Его тело двигается, будто музыка проходит сквозь кости. Его чёрные брюки так плотно сидят на бёдрах, обтекая изгибы, а короткий топ, открывает столько нежной кожи, что невозможно сдержаться и не пялиться. Под этой тонкой тканью каждый изгиб тела отливает в свете неона. Живот слишком оголён, ключицы влажно блестят, волосы прилипли к влажному лбу. Блондин почти светится, как пламя, к которому нельзя прикоснуться, иначе обожжет, как огонь, которое нельзя удержать в руках. И почему-то босые ноги. "Где его обувь? Когда он успел?" Чонгук видит только его, Чимина. И он больше не может стоять на месте. Врывается в ритм танцпола, подходит к нему резко и хватает за запястье, тянет с силой на себя. — Эй! — Чимин пытается рассмеяться, шатаясь от алкоголя и веществ. — О, так ты решил присоединиться? Гук-и, я знал, что рано или поздно ты… — Пошли, — глухо бросает Чонгук и взглядом цепляет его ботинки под ногами. Одним рывком в наклоне хватает их в одну руку. — Сейчас же. — Куда, крошка? В подсобку? Пак смеётся, но уже чувствует: Чонгук не в настроении. Его хватка крепкая, взгляд чёрный, лицо жёсткое. Чонгук тащит его через толпу, по коридору, мимо служебной двери с такой силой, что Чимин еле успевает перебирать слабыми ногами. Чонгук открывает запасной выход, толкает блондина наружу и холодный воздух обрушивается на разгоряченные слишком резко. На улице глубокая ночь и тишина после грохота кажется оглушающей. Пахнет мокрым асфальтом, выхлопами и сигаретным дымом. Чимин останавливается, покачиваясь на месте. Его кожа в мурашках, ведь тело почти голое, а ночной, прохладный воздух обволакивает его со всех сторон, как вода. — Ты… трахнуть меня решил прямо здесь? — он усмехается, дрожа от холода, но всё ещё держится за эту игру. — Немного экстремально, но я даже не против... — Заткнись, — перебивает Чонгук, почти срываясь. — За тобой следили. — Улыбка Чимина тускнеет вмиг. В голосе Чонгука отчётливо слышится жёсткость, с которой он не спорит. — Я видел. Одного точно. Второй, возможно, рядом. Это точно были люди Кана. И вот тогда Чимин затихает. Он не делает резких движений, не пытается вырваться из крепкой хватки, только переводит взгляд в сторону, в темноту. Затем медленно возвращается к Чонгуку глазами. — Ну и? — Сейчас же уезжаем. К чёрту всех. Я не знаю, куда, но здесь оставаться нельзя. Чимин глубоко вдыхает. Кожа всё ещё липкая от пота после танцев, живот подрагивает на выдохе. Он вытаскивает из кармана связку ключей и без слов кидает их прямо Чонгуку в грудь. — Ты за рулём, малыш. Моя тачка у западного входа. Чимин разворачивается и идёт вперёд. Почти раздетый, без пиджака и с босыми ногами. Только тёплый пар от тела окутывает призрачным ощущением и звенящая, ледяная ночь. Чонгук сжимает в руках ключи и его ботинки, смотрит вслед и сразу идёт за блондином.

***

Колёса глухо шумят по щебёнке, яркие фары выхватывают перед собой чёрную дорожную полосу и редкие деревья. Ветер свистит за стеклом, небо грузно затянуто, даже звёзд не видать. Только редкие обгорелые столбы вдоль дороги, ржавые знаки, где краска давно облупилась. Молчание в машине тягучее. Чонгук держит руль крепко, взгляд устремлён строго вперёд. Чимин сидит рядом, молча. Он не знает, что должен сказать. Пальцы теребят кольцо на среднем, а взгляд направлен в окно. Там темно, как и внутри его воспоминаний. Пак не вспоминает ничего из прошлого специально. Это просто возвращается периодически в его голову. Отец, его сухие руки, запах табака, низкий голос. Тот тип мужчин, которых уважаешь, даже когда злишься. Он ушёл из их жизни быстро и неожиданно. Болезнь, подкосившая его за считанные месяцы. Мать. Тонкая, сильная, красивая. Она долго держалась, а потом просто исчезла, оставив лишь записку. Чимину тогда было семнадцать. С тех пор он был сам по себе. Хосок появился в его жизни, когда всё уже начало шататься и крошиться на мелкие кусочки. Он просто подал руку помощи и больше не отпустил. А до того — был этот дом. Парни сворачивают с асфальта и выезжают на узкую дорожку, что уходит в тёмный посёлок — давно брошенный, полузатёртый на карте. Чонгук тормозит у покосившейся калитки. — Здесь? — негромко спрашивает он. Чимин кивает и выходит первым. Холод бьёт в лицо, под тонкий топ тут же проникает ветер, заставляя кожу покрыться крупными мурашками. Перед ними стои́т старый, невысокий дом. В темноте можно увидеть поблёкшую краску, стёкла мутные, провисшую веранду и давно рухнувший забор. Но крыша вроде бы цела. Фасад чуть закопчён по краям: пожар не добрался до центра поселка, но даже здесь оставил след. — Я не говорил про это место, — спокойно говорит Чимин. — Никому. Даже Хосоку. Просто… хотелось, чтобы хоть что-то осталось только моим. Чонгук ничего не отвечает. Просто смотрит на него. Смотрит и чувствует, как сильно здесь всё пропитано Чимином. Даже эта тишина. Он чувствует, что это место слишком ценно для парня. Чимин достаёт ключ, открывает чуть ржавый замо́к. Для чего он здесь? Замо́к скрипит, дверь поддаётся тяжело. Внутри пахнет пылью, холодной древесиной и чем-то старым. Время тут застряло и остановилось. — Света нет, — бросает Чимин через плечо. — Генератор сломался лет пять назад. Зато крыша не течёт и стены стоят. Он заходит первым. Всё ещё босые ступни звучат глухо по деревянному полу. Мелкие камушки прочая дрянь липнет к мягкой коже ступней и от этого очень неприятно. И холодно. — Добро пожаловать, Чонгук, — усмехается он. — В место, где никто не спросит, кто ты, и не осудит, кем ты стал. Дверь со скрипом захлопывается за ними, и внутри становится ещё тише. Воздух прохладный, застоявшийся, ведь тут уже тысячу лет никто не дышал по-настоящему. Сквозняк шевелит пыль в углу, а в окнах видна только темнота. Никакого света, никакого города, абсолютно никакого мира. Чимин дрожит. Поначалу незаметно, лишь лёгкая дрожь в пальцах, в плечах, в животе, который всё ещё голый под коротким топом. Он делает шаг внутрь более решительно, зрачки блуждают по комнате в поисках чего-то. Всё знакомо и чуждо одновременно. Это его место. Его тишина. Чонгук закрывает дверь маленькой комнатки, в которую они вошли с коридора, чуть прижимает к косяку, пытается ещё больше отгородиться от всего снаружи. Потом смотрит на Чимина и не думает ни секунды: скидывает с себя куртку и подходит молча, накидывая плотную ткань на плечи Чимина. Тот вздрагивает от неожиданности, бросает на Чона всё ещё мутноватый взгляд. В Паке сейчас две версии самого себя — уставшая и дерзкая. Обе мерцают попеременно. Чонгук приседает на корточки у ног Чимина, берет его сначала за одну щиколотку, потом за вторую и поочередно просовывает ноги в обувь. — М-м… галантно, — выдыхает Пак, цепляя край куртки пальцами. — Ещё бы поцелуй в лоб — и можно было бы поверить, что ты действительно заботишься. — Садись, — коротко говорит Чонгук, с трудом игнорируя сказанное блондином. — Здесь прохладно. Тебе нужно согреться и отдохнуть. Чимин окидывает взглядом комнату: видно лишь полузакрытую дверь в кухню, старую мебель, покрытую покрывалами. Одинокий диван у стены — облезлый, потрёпанный, но ещё держится. — Серьёзно, Гуки? — фыркает блондин. — Мы, считай, на краю цивилизации. Здесь нет публики. Нет тех, кто за мной следит. Так что, можешь не играть в няню. Мне это не нужно. — Я и не играю. Больно нужно. Я просто не хочу, чтобы ты свалился без сознания у меня на глазах. Сядь. Чимин не спорит больше. Он садится резко и словно падает в этот диван не телом, а всем собой. Буквально просачивается в него. Куртка сползает с плеч и Пак поправляет её, ссутуливается, руки безвольно свисают вдоль тела. Он закидывает одну ногу на другую, чуть двигает бёдрами на месте, кажется, продолжает танцевать даже сидя. Дурь так быстро не отпускает. Она бурлит по венам, разгоняя свой яд. — Я хочу ещё… — почти шепчет он. — Секса, наркотиков и рок-н-ролла. Чонгук стоит напротив молча лишь несколько секунд, затем выдыхает через нос. — Ты не в себе. — Зато я честный. Пак улыбается легко, почти тепло. Как будто всё это просто шутка, как будто они не бегут от ублюдков, желающих его убить, как будто не прячутся, словно всё нормально. А для Чонгука — нет. Ни хрена не нормально. Он смотрит на Чимина, на его оголённые рёбра, на худые запястья, изящную линию шеи, на губы, чуть треснувшие от холода, на зрачки, которые ищут веселье или спасение. Гук хочет его. Всего целиком. Сильнее, чем когда-либо. Но вместо этого снова сжимает кулаки. — Завтра решим, что делать, — глухо говорит он. — Сейчас просто отдохни. Я прослежу, чтобы здесь было безопасно. Чимин качает головой, почти шепчет: — Безопасно… с тобой. Да. Чимин лежит на диване, прикрыв глаза, дыхание ровное, но не сонное. Он не спит. Не может расслабиться и уснуть. Он думает. В голове всё плывёт, но кое-что проясняется особенно отчётливо. Он хочет нежности. Глупо, правда? Человек, который всегда жил в одном пространстве с грубостью, с резкими движениями, быстрыми сделками, тяжёлыми руками на теле и короткими криками в темноте. Он давно перестал надеяться, что прикосновения могут быть мягкими, что их не надо заслуживать. Но сейчас, в этой тишине, в этом забытом доме, рядом с этим чёртовым упрямцем Чонгуком — он впервые за долгое время не хочет простого секса, не хочет адреналина, не хочет боли. Он просто хочет быть рядом. Тепло. Тихо. Долго. Именно с ним. С тем, кто всегда злился, кричал, уходил, но всё равно оставался рядом. С тем, кто, несмотря ни на что, не бросал его, не продавал, не использовал. С тем, кто просто дал ему куртку, и в этом больше заботы, чем во всей его прошлой жизни. И от этого становится по-настоящему холодно внутри. — Гук… — шепчет он почти неслышно, не открывая глаз. — Мне холодно. В ответ лишь тишина, и блондин чувствует, как она натягивается между ними, как натянутая струна. А затем различает тихие шаги и шорох одежды. Чонгук подходит ближе, не говорит ни слова. Просто садится боком, лопатками упираясь в стену позади себя, а поясницей в быльце дивана. Расставляет ноги широко: одна нога согнута в колене и свисает на пол, вторая нашла опору в спинке дивана. Принимает удобную позу, заранее готовясь принять чужой вес и тянет Чимина к себе. — Иди сюда, — звучит тихо, низко и слишком сдержанно. Чимин, не сопротивляясь, двигается ближе, опирается спиной в грудь Чонгука и замирает. Его тело медленно оттаивает от тепла, что отдает ему Гук, куртка слегка сползает и он подтягивает колени к себе, подбородок опускается чуть ниже. Его руки под его же щекой, а за спиной — дыхание. Настоящее. Живое. Тёплое. А Чонгука в этот момент трясёт внутри. Он вдыхает глубоко но как можно тише, и чувствует запах чиминовых волос, кожи, стиранной ткани топа, тонкой плёнки соли на шее. Вот оно. Его. Прямо здесь. Тот самый Чимин, из-за которого болит в груди. Чонгук не может думать. Он только чувствует тепло и близость, вес чужого тела в своих руках, легкий ритм сердца. И ничего не говорит. Потому что если скажет — всё сорвётся. Он просто держит этого парня сильно, как будто это последнее, что у него осталось. Тишина внутри дома уже не давит вовсе, а бережёт. Где-то во дворе стонет ветер, но здесь, между двух тел, всё стабильно. Чимин лежит к Чонгуку спиной, его тихое дыхание ровное. Тело перестаёт дрожать, успокоившись и согревшись. Блондин сильнее упирается затылком в его грудь и сам не замечает, как плотно прижимаются к нему в ответ. Он не говорит ничего, впервые за всё время просто молчит. Наслаждается этой нежностью, заботой, теплом. Чонгук держит его, обнимает крепко, но не навязчиво. Его ладонь лежит на узкой талии, вторая чуть позади на плече. Сердце Гука бьётся глухо и ритмично, и в какой-то момент он чувствует, как Чимин начинает чуть тяжелее дышать. Чимин чувствует, словно падает. Он мягко погружается в сон. Тело становится мягким, тёплым, полностью отдающимся сильным рукам. Он доверяет. Впервые по-настоящему. Чонгук закрывает глаза, слушает, как Пак дышит. Впитывает, запоминает, вбирает в лёгкие запах, ощущает кожу под тонкой тканью, вес тела, тепло, ту самую близость, которую он так долго прятал в себе и жаждал получить в ответ. Он молча сходит с ума. И в какой-то момент не удерживается. Склоняется осторожно ниже, губы касаются тонкой кожи за ухом. Там, где пульс почти слышен. Чонгук делат это настолько медленно, бережно, с благоговением. Он не целует, он вдыхает, чвствует. Не просто похоть, а что-то святое, глубокое. Гук скользит губами к щеке и замирает у виска, выдыхает. Воздух касается чиминовой кожи, на которой тут же проявляются мурашки. В этом выдохе заложено всё: желание, любовь, страх, боль, привязанность. То, что он никогда не скажет вслух. Он умирает от этой близости, которой никогда не мог касаться. Чимин тихо спит, тепло и ровно дышит. Чувствует ли он это во сне — неважно. Главное, что сейчас он рядом, в его руках. Живой, теплый, нежный, доверчивый и такой уязвимый. И этого, на сейчас, достаточно.