Завет Морганы

      В земле нашей, будь ей трижды не мила, ладно да складно не бывало. Города счетом малы, да деревенек и сел глухих — не перечесть. Жизнь, что корень пустила, там и засохнет. Выбьются, конечно, молодцы удалые, да девицы-красавицы — одна на сотню, о них и не вспомнит никто.       Гнездо моё — Долина Темная. Истинно темна‌ там жизнь — сумрак да хмарь, солнце в гости редкий гость, праздник али помин души. Земля — топь да гниль, деревья корявые, будто пальцы мертвецов. Но и средь хляби сей, островки жирные проглядывают, на них деревенька наша и кормится.       Бывало, прибредет купец залётный, товаром своим пыль в очи пустит. Да, глянув на лица мужицкие, хмурые да ничего не разумеющие, плюнет да восвояси поволочёт оглобли. Не нужны мы тут никому… ни царю, ни богу, ни чёрту лысому. Живём, как трава под косой, а смерть — как весна, не минует никого.       В Долине нашей — все свои, как корень в земле. Ни гостя непрошеного, ни беглеца шального. Все про всех ведают — где чьё добро лежит, где баба с мужиком поругались, кто в лес ходил, а кто в курятнике воровал. Судачат, да мирятся — жить-то вместе надо, как ни крути.       Сколько лет али веков месту этому — и старый ворон не вспомнит. Говорят, род наш, как лес дремучий, отсель пошёл. Отец здесь корни пустил, мать землю грызла, бабка с дедом кости тут сложили, а прабабка… да кто её упомнит, в той тьме кромешной?       Домов в селе нашем — счётом невелики: три десятка изб больших да хатенок малых — пересчитать по пальцам можно. Все друг друга знают — кто чем дышит, у кого крыша течёт, у кого хлеб в печи пригорел.       Зажиточные у нас — не те, у кого сундуки ломятся, а у кого семья крепкая, да работящая. Не то, что плодиться без ума, да потом по миру шарить. Большая семья — сила. И пашню вспашет, и сено скосит, и дом отстроит. А сироте… сироте кто поможет? У каждого своя ноша, свои заботы. Век свой доживай, как умеешь, да другим под ноги не лезь.       Я ж, как воронье гнездо — сиротой на свет явилась. Мать моя, сказывают, — девка видная была. Кровь с молоком, грудь полна, бедра — хоть колыбель качай. Сама природа велела ей род продолжать. Да только дура баба — не мужика выбрала, а сопляка болезного, щуплого да хворого. От него, что от козла молока — один убыток.       Что она в нём нашла, ума не приложу. Родители, как прослышали, что свататься пришёл — в двери не пустили, псом цепным спустили. Да разве ж сердце бабье приказу знает? Убежала с ним, дура, в избу развалюшную, что гнить давно пора.       Зачал меня — и тотчас дух испустил, поганка. Оставил жену молодую ни с чем — ни с мужем, ни с хлебом, ни с добрым словом.       Как она беременность эту выносила — одному лешему ведомо. К родителям — ни ногой, гордость заела. Подружки тайком харчи подносили да тряпьё старое — жалели девку, да в открытую не смели помогать. Головой качали, мол, сама виновата — знала, на что шла.       Мучилась мать моя долго — с утра до ночи рожала. Повитухи бегали, охали да ахали, да толку чуть. Не понимают, что с ней творится — будто не дитя выходит, а сама смерть ледяная.       Тогда-то и пришла Моргана. Ведьма знатная, от которой все, как от чумы, шарахаются. Но в целительстве ей равных нет — ни травы такие знает, ни заговоры столь сильны. Как, впрочем, и в проклятьях — лучше ей дорогу не переходить, коль жить охота.       Родилась я в день проклятый — в Кровавую Луну. Так потом Моргана сказывала, когда меня в дочери взяла. Мать дух испустила сразу, как только меня из себя извергла. А повитухи, как меня увидели — язык проглотили, словно немые стали. Одна лишь старая ведьма, Моргана, ухмыльнулась криво да, покачав меня на руках, назвала Чернавой. За глаза черные, будто омут бездонный, да за волосы вороньего крыла.       После родов моих — слухи поганые по селу поползли. То ли отец проклят был, то ли мать грех какой совершила, то ли я сама с пелёнок нечистью мечена. Говорить-то говорили, да только смельчаков супротив Морганы не нашлось. За пазухой у неё я была — кто ж против ведьмы пойдёт?       Один дурень, видать, на спор с пьяных глаз полез, дескать, пойду да дьявольское отродье сожгу. Только тропинку в лесу перепутал, и огонь его избу не тронул, а самого заживо спалил. Впечатлились все крепко да махнули рукой.       Чернава, значит, дочь Морганы. Кто-то и пытался поспорить, припоминая мою мать-умницу. Да только кто ж его слушал? Зыркали исподлобья да отворачивались. Так и повелось, что ведьма мне матерью стала — костлявой да страшной для других, а для меня… другой у меня и не было.       Что она шептала, какие навары варила — не ведаю. Но выкормила меня грудью своей. Молоко, видите ли, младенцу от матери должно идти. Связь, говорит, так устанавливается крепкая да нерушимая.       Росла я здоровой девицей в избе темной, окошки малы, свет не жалуют. Свечи горели редко, да метко — мама сама их делала, из воска пчелиного, травами настоянного. Никому не давала — ни взаймы, ни в услугу. Говорила, свет — сила, силу эту на ветер не бросают.       Хоть и языки злые нас грязью поливали, да и жили мы на отшибе — ведьма в достатке жила. Изба большая, крепкая, нигде не покосилась. Хоть и плющом ядовитым обвита — да то для красы, сказывала мама. Двери не скрипят, окна не трещат, одежду сами себе шьем, еды — полная изба, да наваров разных — от хвори да от порчи.       Изба у нас просторная была, да всегда что-то где-то стояло, как надо маме. То травы сушатся, то коренья вялятся, то в котле что-то булькает.       Защиту она мне кровью своей нарисовала — вязью рун древних, да попросила силы высшие, чтоб оберегали, направляли да раскрывали дочь единственную, хоть и не утробную.       Не жалела на меня Моргана ни сил, ни наговоров, ни отваров. Всегда купались, в баню ходили, которую сами топили. Чаи из трав пили, что сами собирали, да мазью волшебной мазались — чтоб кожа гладкая была да дух сильный.       Строго-настрого запретила мне она в баню ночью соваться. Там, говорит, черти моются да друг дружку парят. Говорила, как старше стану, расскажу про банника — про беса, хранителя ключей.       Росла я быстро, словно трава после дождя. И красу свою девичью раскрывала — глаз не отвести. Учила Моргана меня всему, что бабе надобно: и шить, и готовить, и избу топить, да и к хозяйству приучала.       За избой нашей огород был, да не простой — разделенный на несколько частей, словно царство малое. Никто о нём не ведал, хоть и подозревали, конечно. Там мы и ухаживали за цветами диковинными, за урожаем богатым, за травами целебными да ядовитыми. Даже яблоки с вишней росли — на вид странные, кривобокие, какие никто бы в здравом уме есть не стал. А нам — хоть бы хны. Ели да радовались.       Бывало, мама к себе подозовёт, да, расчесывая мои волосы длинные, стане рассказывать какую историю старую, да на шелковистость их наговаривать, на густоту. Беречь, говорит, волосы свои надо, холить да лелеять. Ни в коем случае стричь нельзя. В них, дескать, сила твоя — чем длиннее, тем сильнее и сложнее.       У самой Морганы волосы длинные были, слегка кучерявые, как волны морские. Она их в косы заплетала, а те в сложную конструкцию укладывала да деревянными палочками, рунами исписанными, закрепляла.       Перед сном я всегда к маме на колени голову клала. И пели мы песни — те, от которых люд честной шарахается да крестится. А мне хорошо было — тепло в груди разливалось, да и мама будто светлее становилась.       Но несмотря на песни да ласку — строгая Моргана была. Могла, когда рассердится, отхлестать меня прутьями тонкими да гибкими. Сидеть потом больно, да лежать — тоже не сахар. А мать — никаких мазей не давала. Будет, говорит, тебе уроком на всю жизнь.       Ближе к семи годам от роду стала она меня учить алфавиту да письму, счету премудрому. В такие моменты бдительна была — ни одной ошибки не спускала с рук. Чем старше становилась, тем больше училась я.       Утром вставали мы до солнца. Танцевали танец короткий — тянулись, гнулись, да песенку напевали древнюю. Потом урожай проверяли, если надо было — ухаживали, поливали. Да кушали то, что только что приготовили. Обсуждали, как поспали, что снилось. И в какие-то моменты сны разбирали да записывали.       Моргана говорила, что сны, которые утром приходят — вещие они. Да только толкование у каждого свое — нет тут одного ответа.       Потом мы сидели в тишине, молча чай пили, наслаждаясь каждым глотком. Тот же самый обряд перед сном повторяли — только за окошками туман нашу территорию окутывал, словно саваном.       Моргана говорила, что вреда нам он не причинит — но соваться туда без надобности не стоит. Живность в лесу недружелюбная, да и сущностей магических хватает — один только леший чего стоит. Однако красиво там, спорить не буду — на что мама всегда странно ухмылялась. Будто что-то знала, чего я не ведаю.       Не понимала я, почему маму страшной кличут. Да, она высокая, в какой-то мере худа. Но лицом-то вышла — черты правильные, глаза выразительные, ресницы густые, как и брови. Да и улыбка у неё… завораживающая.       Еще ей нравились её длинные ногти. Она наотрез отказывалась их состригать. Говорила, в них — сила. Ногти эти были длинными, неровными, слегка черными да острыми. Она их подпиливала для красоты.       Для защиты рисовала себе и мне черной гущей рисунки на лице — около глаз. А мне еще и около переносицы — говорили, третий глаз у меня откроется, как окрепну. Тогда-то и увижу я мир во всей его красе да ужасе.       Я всегда ёжилась, когда речь заходила о третьем глазе. Но успокаивалась, когда мама обнимала и притягивала к себе, говоря в волосы мои, что я сильная, красивая и со всем справлюсь. Всё-таки дочь она её.       Со временем Моргана стала пускать меня к себе в погреб да помогать с нарезкой всякой всячины — от трав целебных до внутренностей живности мертвой. Потихоньку учила своему ремеслу, с каждым разом задания усложняя. Но и не забывала отправлять шить себе платки да платья, которые, если ей повезет, она будет носить всю жизнь после свадьбы.       На мои поджатые губы объясняла, что в неё тоже влюблялись. Приходили, бывало, и на ночь оставались. Да только долго не выдерживали — характер, дескать, у неё сложный. Да и не прогибается она под других.       В какие-то моменты она даже могла взять меня с собой в деревню — посмотреть на люд честной, присмотреть парнишку какого. После этого смеялась да осматривала товар — что-то брала, а куда-то ходила и меняла на навары свои. Ту же шерсть, кожу.       Мама всегда была со мной, держала руку на плече, иногда подталкивая куда-то, но не давала отойти от неё ни на шаг. Говорила, люди бывают злые, с плохими намерениями, даже с улыбками на лице.       Повзрослев, я поняла, о чем говорила мама. Стала чувствовать, когда лгут, когда злобу таят. Да и один раз чуть не убежала от одного мужика, лицо которого на секунду страшным стало. Позже узнала, что жену побивал да и на дочь заглядывался. Благо сосватали её, да и беременная ходит.       Вскоре у меня кровь лунная пошла. Увидев это, Моргана улыбнулась, поздравила да сказала, что отныне я девица, а не девчонка. Сватать, значит, уже можно — в шутку говорила. Да попросила ноги раздвинуть, чтобы посмотреть — с родом ли у меня всё в порядке. Слава Богам, всё там у меня ладно было.       Мама дала тряпки, показала, как ими пользоваться, да мазь успокаивающую. Одежду другую стала одевать, показывая, что невеста теперь она. Да и красота моя стала раскрываться — грудь стала расти, как и бедра, а талия тонка, ноги длинные да красивые.       Раздобрев, Моргана принесла котенка, которого я так просила. Наказала, чтобы следила за ним, ведь теперь он мой, а я — его. Котенок был черненький, как уголь, но глазки голубые, правда, совсем тусклые. Его бы никто не взял, утопили бы, как щенка паршивого. А нам — как раз помощник уродился.       Так и появился в нашей жизни третий член семьи. Ему миску выделили, уголочек из тряпок сделали. Любил он рядом с печкой спать, там, где мы с матерью зимой спали. Но всё время уходил куда-то, в лес, наверное, шатался, да всегда возвращался.       Часто стала я шерсть его находить либо на своей голове, либо на груди. Мама, увидев это, сказала лишь, что будет мне морока, когда вырастет да не будет таким маленьким.       Я росла, на меня иногда бросали взгляды парни сельские. Да только из-за Морганы боялись подходить — как огня ведьму сторонились. Из-за этого я иногда грустила, ведь видела, как другие играют да общаются, дружбу водят.       Мама видела это. Только бровь поднимала да на меня смотрела — будто вопрос задавала без слов. И когда ответа не получала — отворачивалась да велела принести чего-нибудь. То травы на сушку, то воды из колодца.       К четырнадцати годам я полноценно занималась в огороде. Вместе с Морганой готовила разные кушанья да настои. А также начала колдовать — читать мамины записи да пытаться раскрыться. Да только всё было бестолку — видать, время еще не пришло.       В один из праздников, зимой, она, спросив разрешения матери, оделась в самую лучшую одежду, что у неё была. Нацепила шелковых платков на голову, показывая богатство, да молодецкую удаль. Моргана помогла сделать всё красиво да удобно. И, посмотрев мне долго в глаза, сказала, что могу погулять да пообщаться с другими сверстницами. И поцеловала в лоб.       На главной площади людно да красиво было. Снег искрится, песни льются, смех девичий разносится. Как только Моргана в нашу избушку скрылась — ко мне через несколько минут девицы подошли. Осмотрели с ног до головы, как кобылку на ярмарке.       — Ты та самая? Дочь ведьмы, значит? — спросила одна, глазами зыркая, словно я зверь лесной.       Я лишь улыбнулась тихо, да плечами повела. А что тут скажешь? Правда — она и есть правда.       — А чего это ты такая нарядная вырядилась? Аль жениха приглядываешь? — ехидно проговорила другая, косу поправляя.       — Праздник сегодня, вот и оделась. А жениха… — я пожала плечами, — жениха пока не ищу. Да и кто на ведьмину дочь позарится?       — Всякое бывает, — хмыкнула третья, самая молчаливая. — Да только долго не живут те, кто с ведьмами якшается.       — Не боишься, значит? — спросила, на неё глядя.       — Чего мне бояться? Мы все тут друг друга знаем. Ты, вон, выросла на наших глазах. Ведьма, не ведьма — а девка хорошая. Зря на тебя наговаривают.       — И то правда, — подхватила первая. — Нам-то что делить? Нас с тобой никто за подруг не сочтет. А так хоть не скучно будет.       — Что ж, — сказала я, — и то дело. О чём говорить будем?       И пошёл у нас разговор — ни о чём и обо всём сразу. О нарядах, о парнях, о празднике. Словно и не было никакой ведьмы, никаких слухов да пересудов. Будто и я — такая же, как и они.       Походили мы немного, блинов с пылу с жару поели, сахаром посыпанных. И, многообещающе переглянувшись, девицы схватили меня за руку да побежали, смеясь да повизгивая, будто кобылки молодые.       Прибежали мы к другим молодцам да девицам. Увидев нас, все замолчали разом, будто кто кляп в рот вставил. И парни, увидев меня, взгляд задержали — всё-таки я пока не невеста, не сосватанная. А девка видная, чего уж там скрывать.       Один из парней заговорил — сын старейшины, что за порядком в селе следит. Иван звали. Парень видный, статный, да с хитрецой в глазах.       — Что ж вы встали, как не родные? Садитесь, да и ведьмину дочь посадите, знакомиться будет. Впервые, небось, от матери оторвалась девица, — сказал он, улыбаясь.       — И то верно, Иван, — поддакнул его друг, Яшка, парень попроще, да смекалистый. — Садись, Чернава, не бойся. Мы не кусаемся.       Другие парни да девицы загалдели, задвигались, место освобождая.       — Ну что, Чернава, — продолжал Иван, — расскажи о себе. Чем занимаешься, что любишь, что не любишь?       Вздохнула. Ну вот, началось.       — Да всё, как у всех. Хозяйством занимаюсь, помогаю матери. В огороде копаюсь, травы собираю, — ответила я, стараясь не смотреть ему в глаза.       — Травы собираешь? Целебные, небось? — подмигнул Иван.       — И целебные тоже.       — А меня от головной боли вылечишь? — спросил Яшка, хватаясь за голову. — Вчера у старейшины на службе уснул, так он мне чуть уши не надрал.       Все засмеялись.       — Попробовать можно, — ответила, улыбаясь.       — А ещё что умеешь? — продолжал Иван. — Может, привороты какие знаешь? А то вон Яшка никак девку себе не найдёт.       — Не слушай его, Чернава, — отмахнулся Яшка. — Он только языком чешет. А я и сам кого хошь приворожу.       — Ну-ну, — усмехнулся Иван. — Тебя даже корова слушать не станет.       И снова все засмеялись.       — А ты, Чернава, — продолжал Иван, — веришь в любовь с первого взгляда?       — Нет, — прошептала, сжав платок.       — А я вот верю, — сказал Иван, глядя мне прямо в глаза. — И мне кажется, я уже влюбился.       Тишина повисла в воздухе, словно туман над болотом. Все ждали моего ответа, как волки ждут жертву. Иван смотрел мне прямо в глаза, и я чувствовала, как кровь приливает к лицу.       — Что ты такое говоришь, Иван? — наконец промолвила я, стараясь говорить спокойно. — Ты же меня совсем не знаешь.       — Зато хочу узнать, — ответил он, не отводя взгляда. — Я давно на тебя заглядываюсь, Чернава. Да только знал, что мать твоя близко не подпустит. А сегодня…       — А сегодня что? — перебила я, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Сегодня ты решил посмеяться надо мной?       — Да зачем мне смеяться? — искренне удивился Иван. — Я серьёзно говорю. Ты красивая, умная, хозяйственная. Что ещё нужно?       — Смилуйся, Иван, — вступила в разговор одна из девиц, Дарина, племянница старейшины. — Не позорься. Ты же сын уважаемого человека. А она — ведьмина дочь. Вам не по пути.       — Вот именно, Дарина, — подхватил Яшка. — Зачем тебе Чернава? Вокруг полно девиц покрасивее да побогаче.       — Что ж, — сказала, вставая. — Раз так, то я пойду. Мне здесь не место.       — Стой, Чернава! — Иван схватил меня за руку. — Не уходи. Не слушай их. Они завидуют.       — Завидуют чему? — усмехнулась я. — Тому, что я ведьмина дочь? Или тому, что ты на меня запал?       — Тому, что ты особенная, — ответил Иван. — Ты не такая, как все. В тебе есть что-то…       — Что? Магия? — я вырвала свою руку. — Да, во мне есть магия. Только тебе она не пригодится.       И развернулась и ушла, оставив Ивана стоять посреди площади, окружённого насмешливыми взглядами. А в душе моей было пусто и холодно, как в зимнем лесу.       Я забежала в нашу избу, словно зверь раненый в нору. Сорвала с себя нарядную одежду, бросила в угол да зарылась в одеяла старые, пахнущие травами и дымом. А кошак мой, Чернушка, тут как тут — запрыгнул ко мне под одеяло да замурлыкал, утешая.       Моргана застала меня лежащей под одеялами, а на мне кошак — словно я сама зверь лесной, в берлоге спрятавшийся.       — Что стряслось, Чернава? Аль жениха не сыскала?       Я лишь всхлипнула в ответ. Моргана села рядом на кровать, погладила меня по голове.       — Рассказывай, не томи душу, — сказала она мягко.       И я рассказала ей всё — про площадь, про Ивана, про насмешки, про то, как я себя чувствовала. Как будто я не такая, как все. Как будто я проклятая. Моргана слушала молча.       — Глупая ты, Чернава. Не понимаешь ещё ничего. У ведьм своё очарование есть, особая сила, которая мужчин притягивает, как мёд мух. Да только не все это очарование выдержать могут. Сильные — остаются, а слабые — бегут прочь, как от огня.       — А Иван… он сильный? — спросила я, надеясь услышать «да».       Моргана усмехнулась.       — Иван? Иван — парень неплохой, да только ветром крутит его во все стороны. Сегодня тебя любит, а завтра о Дарине думать будет. Не стоит он твоих слез, Чернава.       — А кто стоит? — спросила я тихо. — Кто меня полюбит, такую, как я есть, — ведьмину дочь?       Моргана нахмурилась.       — Не говори так, Чернава. Не принижай себя. Ты красивая, умная. И магия в тебе есть, это правда. Но магия — это не проклятие. Это — дар. И тот, кто тебя полюбит, полюбит и твой дар тоже.       Сказав это, Моргана ушла тихо, оставив меня наедине с кошаком да со своими мыслями горькими. Под урчание Чернушки, словно заговор тихий, я и уснула.       И снился мне Иван. Не с насмешливым взглядом, как на площади, а с любовью в глазах. Будто и не было никаких насмешек, никакого страха перед моей матерью.       Снилось мне, как целует он мои руки, нежные да белые, будто снег первый. Как смотрит мне в глаза своими голубыми да чистыми, как небо весеннее. И вижу я в этих глазах не похоть да желание, а любовь настоящую, искреннюю, как в сказках старых сказывают.       Иван во сне моём — статный да подтянутый. Рубаха на нём белая, вышитая красным узором, словно кровью на снегу. Волосы светлые, как лён, ветром развеваются. Глаза голубые, как озеро лесное в ясный день. Брови тёмные, дугой выгнутые, над глазами этими светлыми. Лицо румяное, здоровое, будто солнцем опаленное. Губы полные, чувственные, словно мёдом намазаны.       Снилось, как говорит он мне слова нежные да ласковые. Как признаётся в любви вечной да нерушимой. Как зовёт меня замуж, обещая счастье да радость.       И я во сне этом счастлива, как никогда в жизни не была. Смеюсь, да пою, да танцую вместе с ним под луной. Забываю про ведьминскую долю свою проклятую. Забываю про страх людской. Забываю про всё плохое, что было в моей жизни.       И кажется мне, будто это не сон, а явь. Будто Иван и вправду любит меня. Будто всё может быть хорошо.       Да только просыпаюсь я — и сон этот тает, как дым. Остаётся только холод да пустота в душе моей. И понимаю я, что Иван — это только сон. Мечта несбыточная.       Ведь я умираю. Холод пронзает всё тело, словно ледяные иглы вонзаются в кости. Дышать тяжело, словно грудь свинцом налита.       Рука тянется, дрожит, пытается схватиться за что-то, да так и падает замертво, испачканная кровью моей. Красной, густой, тёплой, ещё недавно бежавшей по моим жилам.       Где-то вдалеке я слышу голос мамы — Морганы. Она что-то кричит отчаянно, словно зверь раненый. Да только слова её до меня не долетают, тонут в шуме уходящей жизни.       Веки становятся слишком тяжёлыми. Словно кто песку на них насыпал. Закрываются сами собой, не спрашивая моего желания.       Неужели я настолько плоха для старейшин, что они решили меня убить, услышав слухи поганые, поползшие после того праздника? Что я околдовала Ивана? Что проклятие на их село навлекла?       Я всхлипнула, и слеза последняя скатилась по моей щеке, оставляя мокрый, солёный след. Последний след моей жизни.