Я Вас люблю и ненавижу

      Перед лицом захлопнулась дверь в кабину водителя. Шион налетел на неё, игнорируя любую боль от столкновения, и начал колотить со всей силы. К каждому удару он прибавлял всё больше силы от отчаяния, надеясь каким-то образом сломать ненавистную и единственную преграду, отдаляющую его от сенпая сейчас.       — Открой! Открой сейчас же!       Гневный голос срывался на хрип, пока перед глазами слезы размывали всю картину. Татсунами не может позволить ему выжить. Нет. Он сломает эту дверь… Острие ножа неприятно скрежет по материалу, надоедливо соскальзывая и не давая выместить свою злость в полной мере.       — Сенпай! — всё кричал Шион, прекратив удары. — Если ты не откроешь, я тебе и шанса не дам!       Но по ту сторону была абсолютная тишина в ответ. Внутри вскипела злость и обида новой волной, выразившиеся в бессмысленном крике и новой серией сильных ударов по двери.       Он обожал Хару до ненависти. Хотел лично проткнуть ножом его беззащитное хрупкое тело или сжать тонкую шею, пока его лицо не посинеет, а все силы не иссякнут с жалким сопротивлением. Хотел видеть, как его кровь впитывается огромным алым пятном на белой рубашке. Знать, что он причина смерти сенпая и никто другой. Иметь возможность взять это тело жалкого любимого, находящееся на последнем издыхании, гладить его пушистые неопрятные чёрные волосы; прижимать к себе, поговаривая заботливым голосом, что скоро боль уйдёт и тот заснёт на веки веков, в руках Шиона. И тогда он будет по-настоящему счастлив.       — Кому ты нужен?! Ты только мне нужен, а тебе только я!       Татсунами себя убеждал, что это самая настоящая истина. Акинаши Хару принадлежит только ему и никому больше. Он не нужен ни одному безмозглому и мозговитому человеку. У него нет никого, кроме Шиона — единственного, кто с ним оказался на краю света, единственного коллеги, близкого друга и его будущего убийцы. Хару был настолько жалким и мелочным, что за всю жизнь, подобно насекомому, ходил среди других и не смог вылепить из себя хоть что-то стоящее, кроме куска мусора, неспособного даже защитить себя перед старой трудоголичкой. Что уж говорить! Даже перед Татсунами он не может себя защитить, раз заперся в кабине водителя и сидит тихо, не издавая ни единого шороха за дверью, ставшей иллюзией безопасности. Он должен умереть когда-либо, а Шион лишь пытается преуменьшить его бессмысленные страдания, просто лишив его дальнейшего жизненного пути одним ударом в грудь. Это ли не реальная забота?       — Ты всегда убегал от чёртовой правды! Ты и меня считал жалким, да?!       Именно ради него Татсунами впахивал десяток лет. Он учился на лучшие оценки, строил из себя самого доброго, покладистого и отзывчивого сотрудника. Шион изводил себя день ото дня ещё со средней школы до самого устройства на работу в одну компанию с Хару. Он терпел ненавистных глупых парней, называемые знакомыми и друзьями, терпел внимание девушек, рассчитывающих на идеальные романтические отношения с ним. Татсунами не спал каждую ночь до двух и вставал по первому будильнику в шесть утра, игнорируя сонливость и желание выйти в окно, потому что держал в голове мысль, что это всё ради сенпая, который проживает ещё более жалкую жизнь, чем он сам, но двигается и выживает. И каким-то образом силы сами появлялись в теле.       — Я старался ради тебя! Я действительно жил ради тебя!       Татсунами ненавидел себя все эти года, как бы не выставлял свою самооценку стабильной. Она то поднималась, как на него обращали внимание и хвалили, то вдребезги падала, встречая малейшую неудачу. Он испытывал безграничную эйфорию от общения с Хару и глубокое отчаяние от резкого сокращения их контактов. Шион чуть ли не в истерике собирал осколки своего разбитого счастья, пытался склеить их давно затвердевшим клеем, но всё было безуспешно. Тогда он нашёл другой — кровь всех, кто делал больно сенпаю. И пытался склеить ею все осколки, режущие его собственные руки.       Но даже так они не склеивались.       — Ты слепой! Я для тебя единственное счастье! Как ты этого не понимаешь?!       Татсунами на самом деле боялся только столкнуться с правдой, от которой убегал с самого детства. Что он — всего лишь жалкий ничтожный урод, не заслуживающий ничего, что есть в мире. Собственные родители, сверстники и мертвая сестра доказывал это на протяжении многих лет. Ему оставалось только изо всех сил быть идеальным. И только тогда он стал нравиться всем, но этого никогда не было достаточно. Ему нужно было больше внимания и принятия, чем давали девушки, учителя или начальство. Ему нужно было услышать от такого ничтожества, как Хару, заветные слова: «Я тебя никогда не брошу». Он так отчаянно желал быть нужным этому бесполезному человеку, как никому другому. Желал его сделать только своим и ничьим больше. Держать под контролем его ничтожное прошлое, пустое настоящее и безнадёжное будущее. Быть единственным лучом светом среди бесконечной тьмы, единственным укромным убежищем от жестокого мира, единственным своим человеком против враждебных чужаков. И Шион ненавидел себя, когда хотел сломать нос Хару, заставить его рыдать и умолять проявить к нему заботу и внимание, которой не хватало самому Татсунами. Он хотел вроде сделать его счастливым, но и хотел видеть его страдающим.       — Ты виноват в этом!.. Ты не должен был меня избегать!..       Больше, чем он сам.       Шион ненавидел себя и хотел быть хоть кем-то любим, чтобы почувствовать хоть что-то кроме бесконечной пустоты, сжирающей все его чувства, эмоции и мысли с корнем, добираясь даже до чувства голода, энергии и физической боли. И утешение он нашёл в мальчике, оказавшийся таким грязным, жалким и ничтожным. Как Шион, но хуже. Он подумал тогда: «А если я стану для него всем?»       — Почему ты не можешь меня любить?..       Шион уже перестал стучать совсем, даже не осознавая, когда начал делать это всё с меньшей силой. Нож он давно выронил. Руки совсем ослабли. Слезы продолжали литься прежним водопадом из глаз, не собираясь заканчиваться.       — Это нечестно… Ты несправедлив…       Татсунами уткнулся лбом в ненавистную дверь и скатился вниз, не в силах даже стоять на коленях, сел на пол. Он был полностью обессилен и жалок. Действительно ничтожен. Как Хару в тот день.       — Я просто хотел сделать тебя счастливым… Быть счастливым тоже…       Шион тихо всхлипывал, говоря практически со стеной. По ту сторону двери не было ни одного звука. Он так отчаянно хотел услышать дрожащий вдох сенпая, означающий его глубокий страх. Он прижался к двери ухом, пытаясь услышать хоть что-то.       Ничего. Ни через секунду, ни через минуту. Тишина.       Татсунами вытирал слезы с соплями рукавом куска ткани, пытаясь успокоиться. Может, всё не так плохо?.. Может, стоит быть нежнее с Хару и всё наладится? Дать ему шанс, простить, а может и извиниться за все сказанные слова. У них всегда есть шанс на хороший конец, если Шион постарается и даст вариант на него Хару…       — Сенпай… Пожалуйста, ответь мне, — дрожащим голосом молил Шион. — Я прощу тебе всё. Я буду так бережно к тебе относиться, как никто другой в жизни. Я сделаю тебя счастливым всеми способами, что у меня будут…       Но несмотря на все красноречивые слова, Хару молчал. Как обычно. Сидел, наверно, от страха сжался в уголку, заткнул себе рот руками и сидит с широко открытыми глазами. Жалкое и желанное зрелище.       Обида закипела вновь. Последние силы были вложены в кулак и направлены на громкий и окончательный стук в дверь.       — Я Вас люблю и ненавижу.       Несмотря на жгучую ненависть, любовь к сенпаю была сильнее.       Тот на ватных ногах бессмысленно топал шатким шагом туда-сюда уже несколько минут. Хару не проявлял никакие признаки жизни по ту сторону двери и Шион уже начал беспокоится, что он умер от страха и просто начал гнить. Казалось, прошла вечность, прежде чем оттуда послышались хоть какие-то шорохи. Татсунами мигом наполнился моральной энергией и на слабых ногах побежал к двери, готовый встретиться с Акинаши. Препятствие действительно отодвигается в сторону и Шион видит силуэт, разбудивший в нем надежду…       — Сенпа-       И пронзила его ужасная головная боль, которую он не испытывал никогда раньше.