Цикл номер шесть

Утро. Будильник звенел уже минут десять. Она резко распахнула глаза — он орал не в первый раз. Голова гудела, в теле была слабость, в груди — тяжесть, которую не прогнать вдохом. Провела ладонью по лицу, тихо застонала и посмотрела на телефон. — Блять, — выдохнула. — Проспала. Рывком вскочила с кровати и сразу почувствовала, как что‑то внутри болезненно сжалось. Сердце ухнуло в пятки, когда она посмотрела вниз. — Отлично… просто идеально, — пробормотала. Месячные. Прямо в тот день, когда и так всё шло наперекосяк. Постель и одежда в крови. Поменяю, когда вернусь домой, — подумала и подошла к шкафу. Началась паника: судорожный рывок по полкам, поиск чистой одежды, в панике натягивание всего, что попадалось под руку. Голова кружилась, к горлу подкатывала тошнота. И ключи от кофейни исчезли. Она вывернула карманы, заглянула под кровать, прошарила куртку — ничего. Время шло, паника росла. Что‑то подсказывало: лучше остаться дома. Но она никогда не слушала внутренний голос. Было поверье: если не можешь найти нужную вещь — лучше сидеть дома. Разве можно просто не выйти на работу? Конечно же нет. Напарник не выйдет, кофейня не может не функционировать. Было бы безответственно не выйти и никого не предупредить. Она встряхнула головой, пытаясь прогнать этот гнетущий ком в груди и где‑то в желудке. Только стало хуже: закружилось, на пару секунд потемнело в глазах. — Просто неудачное утро. Не хочу никуда идти, — прошептала себе. Ключи нашлись в самом очевидном месте — в кармане вчерашних джинсов. Логично. Но странный липкий страх не ушёл. Казалось, она делает шаг вперёд, зная, что день пройдёт через сухое и труднодоступное место. Всё равно пошла.

***

День был адским. С самого утра в кофейне творился хаос: кофемашина решила показать характер и снова отключилась, давление упало, молоко не взбивалось. Fuck. Пришлось звонить начальнице — та, к счастью, понимала, хоть и была далека от бизнеса. Когда молоко свернулось прямо в питчере, а один из постоянных клиентов устроил скандал, требуя «нормальный капучино, а не эту бурду», ей хотелось послать его куда подальше. Удержалась — наверное, потому что умела держать удар. Голова раскалывалась, тело ныло, в груди всё ещё жгло странное чувство, которое не проходило. Поток посетителей не иссякал, хотя зима и обычно людей меньше. Время приближалось к закрытию, а люди всё шли и шли. — Почему именно сегодня люди не кончаются? — устало посмотрела на часы. — Время. Можно закрываться. Уборка растянулась дольше, чем хотелось: помещение маленькое, холод пробирал даже через пуховик, картонные стены не держали тепло. Телефон разрядился раньше обычного, хотя она почти не трогала его. Может, выкинуть и купить новый? — мелькнула первая адекватная мысль. На улице подул ледяной ветер, заставив дрожать даже через толстую куртку. Она закатила глаза, устало вздохнула и, через час уборки, закрыла кофейню. — Просто неудачный день. Такой же, как многие другие. Посплю — и всё пройдёт. Боги, как ноет поясница, — думала она, убирая снаружи. Осмотрев всё на прощание, поняла, что забыла рюкзак внутри. Разочарованно вздохнула, снова открыла дверь, забрала вещи и, довольная и уставшая, пошла к остановке. Но внутри всё ещё что‑то скреблось: это был не просто плохой день. Это было ощущение пустоты, которое не лечится сном. Холод пробирался под одежду, вечернее небо заволокло серыми облаками, улицы казались мрачными, освещённые только фонарями и витринами. Она шла быстрым шагом, кутаясь в шарф. — Обратно в село, домой, там печка и еда. Я голодная как собака. Если так дальше — стану анорексичкой… Хотя я уже на неё смахиваю, — пробормотала вслух, чтобы не сойти с ума от мыслей. Рюкзак висел на плече, она периодически его поправляла. Сумка с едой осталась дома, придётся ловить машину. Деньги на исходе, до зарплаты далеко. Мрачновато, но что поделать. Работать и учиться с графиком 2/2 — это хроническая усталость. Пропуски на парах, постоянная нехватка сил, ощущение, что живёшь в режиме выживания. Главное — не зависеть от родни. Главное — доехать до дома. В наушниках громко играла музыка, заглушая всё вокруг. Мысли крутились вокруг усталости, боли от этих дней, холода и голода. За весь день она почти ничего не съела. Доширак не в счёт. Желание сесть в машину и согреться росло. — Лишь бы успеть… пожалуйста, — мелькнула мысль у светофора. Горел красный, машин вроде бы не было, оставалось пройти по переходу и она на месте. Проехал последний автобус; если он уедет без неё, придётся ждать ещё дольше. Она посмотрела по сторонам и решила проскакать. Шаг — ещё шаг — и вот она на середине перехода, слишком погружённая в свои мысли, спасибо наушникам на полной громкости. Ещё шаг — и вдруг — сильный удар. В моменте мир вокруг словно замер. Единственная мысль, что пронеслась перед столкновением: Блять, лишь бы куртка не порвалась. Удар пришёлся в правый бок, на уровне рёбер. Металл с сокрушительной силой врезался в тело, визг тормозов разнёсся по улице. Тело подбросило в воздух, на несколько мгновений она зависла между жизнью и смертью, а затем гравитация вернула её на асфальт. Она ударилась всем телом, особенно головой и спиной; инстинктивно прикрыла голову руками. Рука хрустнула — где именно, понять было невозможно от боли. Тело по инерции ещё пару метров прокатилось по асфальту, словно брошенная кукла. Все машины тут же дали по тормозам. В голове мелькали странные, бытовые вопросы: Будут ли ругать, если я не приду домой? Сколько уйдёт на реабилитацию? — и где‑то глубоко шептал чужой голос: С чего ты взяла, что выживёшь? Боль была повсюду. Левое плечо, кажется, вывихнуто; правая рука пульсировала невыносимой болью. Попытка пошевелить рукой вызывала приступ агонии. Хотелось кричать, но голос будто отобрали. Дышать было больно: каждый вдох — новый приступ в боку. Рёбра, вероятно, треснули или сломаны. Правую ногу она не чувствовала. Живот распирало от голода и боли; месячные, которые едва заглушали обезболивающие, усилили страдания. Кровь шла — много, из головы, из рёбер, из промежности; во рту тоже чувствовалась кровь. Почему так много? Откуда? Где‑то истерично сигналили машины, образовалась пробка. Люди кричали, кто‑то судорожно пытался помочь, кто‑то вызвал скорую. Гул в голове был громче всего; в наушнике всё ещё играла музыка — строчка I should have stayed at home показалась ей горькой ироничной. Зима. Холод становился сильнее, пробираясь под одежду. Тело лежало на промёрзшем асфальте, в воздухе пахло выхлопом и пылью. Казалось невероятным, что она всё ещё в сознании — на её месте многие уже отключились бы. Мысли путались, тревога то поднималась, то утихала. Попытка вдохнуть обернулась хриплым бульканьем; губы дрожали от холода. Наушник выпал, второй остался. Тело почти не двигалось — лишь слабо дергался мизинец левой руки, как последняя попытка удержаться за жизнь. Огни фар одного из автомобилей ослепляли, всё плыло и вращалось в глазах. Кто‑то наклонился над её телом, губы незнакомца шевелились, но она не понимала слов. Веки навалились свинцом, сознание дрожало и медленно уплывало. Неожиданно с неба начали падать снежинки — мелкие, почти невесомые хлопья таяли на её еле тёплой коже и на растекающейся луже крови. С каждым касанием снега время ускользало. Всё вокруг сжималось и терялось в темноте. Ей казалось, что она когда‑то была бессмертна — но не сейчас.

***

Толпа шумела, люди переговаривались. Водитель машины сидел на асфальте, бледный, руки тряслись. Кто‑то снимал происходящее на телефон, кто‑то звонил в скорую. И тогда появился он. Высокий, невероятно красивый, слишком идеальный, чтобы быть обычным человеком. Его движения были плавными, почти ленивыми; никто не заметил, когда он вошёл в круг зевак — он уже стоял рядом. Его взгляд скользнул по безжизненному телу, и в тёмных глазах вспыхнуло нечто похожее на интерес. Он присел перед ней, оглядел с лёгкой задумчивостью и медленно выдохнул. — Что ж, весьма печальная смерть. Хочешь второй шанс? — с каким‑то весельем спросил он у мёртвого тела. Несколько человек шарахнулись назад, лица исказились от ужаса. — Ты кто, чёрт возьми?! — выкрикнул кто‑то. Молодой парень из толпы бросился вперёд, но едва пересёк невидимую границу — воздух вокруг сгустился. Резко, жестоко. Он рухнул на землю, хватаясь за горло, глаза налились ужасом: его собственное тело предало его, отказалось слушаться. Остальные замерли. Никто больше не сделал и шага. — Ч‑что ты делаешь?.. — хрипло прозвучал женский голос. Он не обратил внимания. Наклонился ближе, пальцы легко скользнули по её холодной щеке, будто он ощущал что‑то, что было недоступно остальным. Затем, с тем же мягким выражением, прошептал: — Развлеки меня. Добро пожаловать в Тейват, ну или в то, что от него осталось. В конце концов такая преданность этой планете — редкость даже для моих созданий. И, словно возлюбленный, нежно коснулся её мёртвых губ. Шёпот перерос в громкий ропот; кто‑то громко выругался, девушка в толпе зажала рот ладонью, едва не закричав. Женщина в ужасе прижалась к супругу. Кто‑то отвернулся, кого‑то стошнило прямо на тротуар. — Господи, да что же это… что за мерзость… — донёсся чей‑то слабый, ошеломлённый голос. — Не трогай её! Остановите его! — кричали, но никто не двинулся. Это было неправильно. Жутко. Отвратительно. Мёртвых не целуют. Ему, похоже, это забавляло. Он отстранился, склонив голову набок, словно прислушиваясь к чему‑то, что слышал только он. Наслаждаясь их ужасом, он сказал задумчиво: — Удачи не умереть снова… хотя бы продержись дольше остальных, дольше чем пару дней. В следующий миг он исчез. Исчезло и её тело.