Сохрани меня 2: Тень крыла Микаэля

…и вот древний змий собирает против нас свои последние силы и хочет затопить её в ядовитых потоках лжи, правдоподобных обманов. Всё это предсказано, и предсказан конец: в конце Вечная красота будет плодотворна, и из неё выйдет спасение мира, когда её обманчивые подобия исчезнут, как та морская пена, что родила простонародную Афродиту.

«В мире найдется место и для нас, я уверен, Одри»

      Ухватившись за эту фразу как за константу, я позволила вести себя вперед, сквозь Мира. Микаэль держал мою руку крепко, иногда поглаживая большим пальцем запястье. Тьма больше не пугала, она висела гильотиной над головой, если упадет, больно не будет… Эмоционально, да, но боли больше не будет. От вдохновляющих мыслей отвлек знакомый голос.       — Кас?..       Я крепче сжала ладонь Микаэля, он остановился с недоверием всматриваясь в мое лицо.       — Все в порядке?       — Я слышу Кассиэля.       И мне не нравится то что я слышу. Ему невыносимо… Больно? Страшно? Я не знаю, но кишки скручивает, когда я вновь слышу его голос издалека.       — Он в порядке, не переживай. Идем.       Микаэль вновь тянет меня вперед, но едва мне удается сделать шаг. Ноги словно вросли в темноту и я остаюсь стоять на месте. Архангел хмурится, его светлое лицо заволокла тень и видимо, следующие слова стоили ему несколько мучительных мгновений в раздумьях, но он все же произносит:       — Если хочешь — можешь его поторопить, — за его спиной тьма стала медленно рассеиваться и я увидела сад агенства, — я подожду.       Поджав губы и кивнув, мне пришлось отпустить его руку. Микаэль не обернулся, казалось, он отправляет меня в не самое счастливое воспоминание, а в его личный ад…       В саду как и всегда было спокойно. Оказавшись здесь, я невольно поймала себя на мысли, что рада вновь быть тут. Это место стало значить для меня, чуть больше чем работа. Я услышала лязганье металла и вновь выкрик Кассиэля. Он с кем то сражается? На него напали, поэтому он кричал! Не теряя больше ни минуты, я рванула на шум. Ветки хлестали меня по щекам прежде чем я оказалась в глубине сада, куда прежде не захаживала. Кассиэль. Он тяжело дышал, на лбу выступил пот, утеревшись, демон вновь принял боевую стойку, готовый атаковать.       — Нужно быть легким, — оппонент, мужчина азиатской внешности и кожей цвета молока, даже бледнее чем у Сомнуса, едва ли выбился из сил. Повторяя за Кассом, некто тоже принял боевую позицию, занося меч над головой.        — А ты точно скала, большой и не…       Не успел он договорить, как Кассиэль кинулся вперед, нанося удар сверху. Противник лишь на секунду задумался, но грациозно отразил атаку, перенимая инициативу и отправляя разгоряченного демона в «нокаут». Кассиэль рухнул на спину, меч выскочил из его рук и звякнул о каменную плитку сада.       — Большой и предсказуемый, мой друг, — незнакомец с особой любовью убрал свой меч в ножны, подавая раскрытую ладонь поверженному противнику.       Я не верила своим ушам и глазам, но Кассиэль звонко расхохотался и приняв помощь, поднялся на ноги. Он умеет улыбаться? Он умеет смеяться! Нет, вернее он умел… Захотелось выскочить из своего укрытия и засыпать демона вопросами, но я не смела даже звука издать, боясь разрушить хрупкую иллюзию.       — Я веками тренировался в аду, — утирая лицо полотенцем, Кассиэль поднял свой меч и тоже спрятал его в ножны, но уже чуть грубее, чем мужчина с бледной кожей. — Что бы какой-то человеческий рыцарь надрал мне задницу.       — Фу, самцы, — звонкий девичий голос раздался так неожидано, что я вздрогнула, собственно как и мужчины за которыми я наблюдала. Не составило труда догадаться кому принадлежал этот голос.       Покачивая бедрами на площадке показалась девушка, в чьих чертах я с легкостью узнала семейное сходство с Кассиэлем. Они были так похожи и в то же время не похожи вовсе.       — Ты всё пропустила, Авилла. Этот поединок…       — Этот поединок? Ты о том как валялся на земле, раз за разом?       — Эй, — обиженно фыркнув, Касс сложил руки на груди, как делал это всегда. Вот это уже было похоже на правду, таким я его видела ни единожды.       — Дан, как в вашем мире учат сражаться мальчиков? Думаю моему брату нужно сначала потренироваться с деревянным мечом.       После секундной паузы, все трое улыбнулись и даже Кассиэль, опустив повержено голову, улыбнулся широко и искренне. Он был счастлив, правда, именно в этот момент. Авилла ловко нырнула под руку мужчины, имя которого было Дан. Лишь слепой не увидел как сияют ее глаза, какой влюбленной она была и как трепетно обняла крепкий торс. Кофе с молоком, таков был их дуэт. Кассиль неловко откашлялся и пробубунив что-то невнятное, попрощался с сестрой и другом.       — Мне стоило запретить ей, — теперь его голос раздался за моей спиной. Я знала, это не тот Касс которого я видела только что, это тот за которым я пришла.       Рука Авиллы коснулась лица мужчины, она что-то прошептала и он склонившись, оставил короткий поцелуй на ее пухлых губах. Это было не правильно, стоять здесь, наблюдать за влюбленными, но я не могла отвести глаз.       — Спасибо, — чуть громче добавила девушка, — спасибо, что стал другом для Кассиэля. Мы были друг у друга, но этого мало. Нужны друзья, нужна любовь. Дан вновь коснулся ее губ своими, он кивнул, поправляя черные как ночь волосы девушки.

Дан. Дан. Дан.

      Я знала или слышала что-то о нем? Мысли роились, но прежде чем смогли обрести четкую фигуру, Кассиэль увлек меня прочь. Лишь тихое «я слышу голоса в воде» смазано коснулось слуха и тьма вновь жадно поглотила меня и образы влюблённых.       Все закончилось, словно и не было этого путешествия. Меня слегка качнуло в сторону, но Кассиэль осторожно придержал за локоть не давая упасть.       — Стоять можешь?       Я кивнула. Отступив, Касс выжидающе посмотрел в сторону архангела. Микаэль молчал, о чем то задумавшись, я даже успела напугаться, что если его сознание еще не вернулось. Но он тяжело выдохнул и поднял на меня уставший взгляд, не суливший ничего хорошего.       «Мы не спасем всех»       Фурий отправил меня сюда с одной целью, что бы открыть мне глаза, что бы я отринула альтруизм и была готова жертвовать чем угодно и кем угодно?       «Жизни десятка, стоят меньше жизни сотни, Одри»       Мой взгляд зацепился за парня в инвалидном кресле. Его несчастная мать, ждет встречи с ним, а я… я… Никак не могу им помочь. Он же ее ребенок, они все здесь чьи-то дети, родители, возлюбленные. Я успеваю лишь вдохнуть, как яркий свет исходящий от ладоней Микаэля слепит меня и я жмурюсь, пошатываясь, едва не теряя равновесие. Слезы непроизвольно текут по моим щекам и больно мне совсем не от того, что я врезалась во что-то позади себя. Широкие ладони Кассиэля успокаивающе поглаживают мои плечи, а люди на поляне падают замертво один за другим. Последним был парень в инвалидном кресле…       Его взгляд встретился с моим на миг — и этот миг стал вечностью. Я увидела, как губы дрогнули, будто он хотел что-то сказать. Может: «мама». Может: «почему».       Мир вокруг уже утонул в белом свете. А внутри меня зияла черная пустота, такая же бездонная, как глаза того мальчика. И впервые я позволила себе подумать: Может, Фурий был прав.

***

      Салон трясся вместе с дорогой, но дрожала не машина — дрожала я. Пальцы не слушались, ногти врезались в кожу ладоней, и всё равно казалось, что я разлетаюсь на куски.

Ты должна держаться, Одри. Ты же сильная. Ты же всегда была сильной.

      Я смотрела в окно — город плыл, как выцветшая картинка. Дома казались нарисованными, улицы — чужими. Люди шли, смеялись, покупали кофе в бумажных стаканчиках. Никто не знал. Никто даже не подозревал, что всего один жест, одно решение способно оборвать десятки жизней.       Я слышала свой собственный смех где-то глубоко внутри — истеричный, сухой. Хотелось заорать, ударить кулаками в стекло, выбить его, чтобы хоть так разорвать эту тягучую тишину. Но вместо этого я вжалась в сиденье и только глотала воздух, как рыба на суше.       — Всё в порядке? — голос Микаэля был спокойным, почти ровным, но в нём слышался надрыв. Он тоже чувствовал.       Я покачала головой, слова застряли в горле. Веки дрожали. Лёд и огонь внутри меня сцепились, и я не знала, кто победит.       Машина подпрыгнула на неровности дороги, и этот толчок оказался последней каплей. Я резко подняла голову:       — Останови.       Микаэль нахмурился, скосил взгляд, но не спорил. Только мягко выжал тормоз. Секунда — и мир снова наполнился звуками: гул улицы, крики детей, лай собаки. Я вывалилась наружу, едва не захлопнув дверь слишком резко.       — Я пройдусь, — выдохнула я, не смотря на него. Голос звучал чужим. Сломанным.       Микаэль не стал идти за мной. Только остался сидеть за рулём, положив руки на колени, и его лицо — светлое, уставшее, печальное — растворялось в стекле, пока я шаг за шагом уходила прочь.       Город был шумным и живым, и на фоне этой суеты моя дрожь казалась ненужной, нелепой. Но я знала — если не пойду сейчас, если не останусь одна хотя бы на несколько минут, я потеряю себя окончательно.       Время не течёт — оно проходит сквозь меня, как сквозняк через сломанное окно. Я иду по улицам, сама не зная куда, ноги несут наугад, а душа всё громче скулит, будто запертая собака. И вдруг — останавливаюсь. Сердце замирает, кровь густеет, а глаза отказываются верить.       Церковь.       Я уже на её пороге.       Она словно выползла из моих кошмаров. Чёрная тень, изломанная в реальности. Но страхи нужно не обходить — их нужно искоренять. Я делаю шаг. Второй. Запах ладана мгновенно накрывает, щекочет ноздри, будто издевка.       Это не та церковь, где прошло моё детство. Не католическая белая громада со строгими крестами. Здесь всё иначе: тени плотнее, свечи горят, и иконы следят за мной немигающими глазами. Тишина звенит, даже мои шаги будто исчезают.       Боже правый… что я делаю?       Я замираю перед образом, сглатываю ком в горле. Слёзы сами находят дорогу, скатываются по щекам.       — Знаешь ты… как трудно, — мой голос звучит не моим. Я и актриса, и зритель этой жалкой пьесы. — Сохранить веру в Тебя? Образ передо мной расплывается, сливается с водой в моих глазах.       Но вместе с этим приходит странное облегчение, будто я выжгла часть боли.       — Помнить каждый миг, что Твоя частица есть во мне… — я зажмуриваюсь, удерживая то, что рвётся наружу. — Но все твердят, что Ты проклял нас, уходя. За что? Со мной… за что со мной? Что мне теперь делать?       Я не жду ответа. Этот монолог звучит жалко, и я — тоже жалкая. Слёзы обжигают, пальцы дрожат. Я отворачиваюсь, готова уйти, но мир рвёт на части чужой крик.       — Нет, я не такая, — маленькая девочка, где- то за пределами здания срывается на крик. Её тонкий голосок надламывается, а она все повторяет одно и то же. — Я не такая! Почему вы верите им?       — Ты дочка дьявола! — Кричит уже второй детский голос. — Все так говорят, мы не хотим с тобой дружить!       — Почему вы их слушаете? Почему не слушаете меня?       Я медленно шагаю на улицу и передо мной оказывается маленькая девчушка, с заплаканным лицом. На её красивом голубом платье грязный след, очевидно её толкнули или еще хуже, что-то кинули. На другой стороне две другие девочки, они выглядят угрожающе, хоть на вид им не больше семи лет.       — Я не такая… — Добавляет она чуть тише, пряча лицо в маленьких ладошках.       Хватит. Я не выдерживаю и быстро сбежав по лестнице опускаюсь перед плачущим ребенком на колени.       — Ну что ты, — шепчу я, отряхивая её платьице, — такой пустяк эти подружки, пускай идут.       — Все говорят, — захлебываясь слезами, девочка вновь и вновь твердит одно и то же, — они все говорят что я плохая. Это из-за моих братьев. Они хулиганят, а я нет. Я не плохая, я всего лишь… Всего лишь хочу дружит. Правда-правда.       — А я не верю тому что они говорят, — я стараюсь улыбнуться, но детская боль ранит меня куда сильнее чем я могла подумать, — Как тебя зовут?       — Анна, — срывается с её губ и я едва не отшатываюсь.       — Не слушайте её, Анна такая же как её братья! Они всех обижают, на той недели один из них толкнул меня и я разбила колено. Вот!       «Его звали Лука»       «Анна вернулась к своим»       «Анна зло во плоти. Она и есть грех, одна из тех семи, что прославляют Зверя. Такая же как и Лука»       — Послушай, Анна, — мой голос дрожит, все тело тоже, — ты не твои братья. Ты маленькая, но сильная леди. Ты хорошая, ведь плохие люди не плачут из-за кого-то, напротив, они заставляют плакать других.       Девочка перестает плакать и сверлит меня своими большими карими глазами. Я чувствую как камень в груди начинает разрастается и давит все сильнее.       «Анна не Лука»       Она не вернулась к своим, а с ней случилась беда. Сомнус не прав, я не права. В том что случилось утром нет ее вины, нет моей вины и Микаэля. Мы не можем спасти все, верно, но мы можем попытаться. Никто не в праве отнять у меня надежду и веру. Я поправляю её растрёпанные волосы, и маленькая Анна улыбается сквозь слёзы. А я мысленно благодарю её за то, что она, сама того не ведая, указала мне путь.       Когда я выхожу из церкви, воздух кажется другим. Город всё тот же — тусклый, пыльный, равнодушный. Люди проходят мимо, уткнувшись в свои жизни, и никто не заметил ни детских слёз, ни моего разговора с пустотой под сводами. Но внутри меня уже не тишина — внутри гул.       Я иду медленно, будто боясь раздавить хрупкий осколок истины, который держу в себе. Девочка с карими глазами и грязным платьем, её дрожащий голос — они прилипли к моим мыслям.       Анна.       Я повторяю её имя про себя, и сердце бьётся чаще. Оно тянет за собой всё остальное: образы мёртвых на поляне, глаза матери над инвалидным креслом, усталый взгляд Микаэля, холодные слова Сомнуса.       «Мы не спасём всех».       Он прав. Я понимаю это умом, но теперь — не сердцем. Потому что в те несколько минут я видела ребёнка, который умолял поверить. И если даже в маленькой Анне можно найти добро, значит, ещё не всё решено. Значит, есть шанс. Я останавливаюсь. Ладони дрожат, будто в них всё ещё живёт тепло её волос. Мой мозг спорит с самим собой — истерично, отчаянно.

Ты снова веришь? Ты снова надеешься? Разве не ясно, что вера ломает? Что надежда убивает быстрее яда?

      Я закрываю глаза и выдыхаю. Нет. Пусть так. Пусть я снова слаба, пусть я цепляюсь за обрывки, за крошки. Но как ребёнок имеет право на защиту, так и я имею право на надежду.       Вернувшись в машину к Микаэлю и Кассиэлю, я мысленно благодарю их за отсутствие вопросов и осуждения. Мы молча продолжаем свой путь. Впереди уже виднеются знакомые очертания агентства. Вечные серые стены, напоминающие мне о долге. Мои ноги всё ещё дрожат, но теперь шаги уверенные.

***

      Ночь была тяжёлой и густой, как бархат. Я лежала на кровати, глаза широко раскрыты, уставившись в темноту. Сердце всё ещё не могло успокоиться после встречи в церкви, мысли катились каскадом, а дыхание рвалось на куски.       Не успела я даже понять, как дверь моей комнаты приоткрылась, и в полумраке появился Микаэль. Его глаза были мягкими, но настороженными. Он осторожно сделал шаг внутрь, будто боясь нарушить хрупкую тишину.       — Одри… — его голос был тихим, почти шёпотом, но каждая нота резонировала в груди. — Я… я волновался.       Я не ответила сразу. Слишком много чувств, слишком много мыслей. Он медленно подошёл ближе, и я почувствовала запах его кожи, лёгкий аромат трав и холода, который всегда был с ним.       — Ты долго не возвращалась… — он опустился на край кровати, не касаясь меня, но всё равно чувствовалось, что расстояние между нами исчезает.       Я прикусила губу, пытаясь заглушить дрожь. Слова рвались наружу, но я не знала, какие выбрать: жалость, страх, благодарность, а может… что-то ещё, чего я до сих пор не признавалась самой себе.       — Микаэль… — прошептала я наконец. — Всё это… сегодня… слишком много.       Он осторожно протянул руку, медленно, почти робко, и коснулся моей щеки. Пальцы были тёплыми, лёгкими, словно пытались стереть всю тяжесть с моего лица.       — Ты не одна, Одри, — сказал он, голос дрожал едва заметно. — Я… я хочу быть рядом. Даже если мир рушится … я не хочу, чтобы ты была одна.       Я прислонилась к его груди, чувствуя холод его руки, который странным образом согревал. Он не говорил «я люблю тебя», не терялся в паузах. Он просто был рядом, и этого было достаточно. Мои глаза открылись, и я встретила его взгляд. В темноте комнаты между нами вспыхнула искра, почти осязаемая. Сердце сжалось и расправилось одновременно. Я хотела ответить, но вместо слов просто обняла его сильнее. Мы сидели так долго, слыша только дыхание друг друга, позволяя сердцам говорить там, где слова бессильны. Химия между нами была огнём, тихим, но горячим, способным растопить всё, что до этого казалось непробиваемым.       Ночь окутала нас, и впервые за долгое время я почувствовала — что даже в этом хаосе, в этом мире страха и боли, есть что-то настоящее. И это — он.       Его рука всё ещё касалась моего лица, пальцы сжимали не с силой, а с невидимой тяжестью заботы, которую он никогда не выскажет словами. Его взгляд был холоден, рассудок чёток, но в нём мерцала искра, которую я ловила только я.       Я подняла глаза на него. В темноте комнаты они казались глубже обычного, как океан, скрывающий шторм под спокойной поверхностью. И вдруг что-то между нами сжалось, почти болезненно — не страх, не тревога, а ожидание, которое рвало грудь. Он наклонился ко мне медленно, почти осторожно, как будто боясь сломать ту тонкую грань доверия, что мы построили. Я тянулась к нему, не думая, просто доверяя. Наши губы встретились не сразу. Сначала прикосновение было лёгким, почти исследующим, осторожным, как шаг по льду над пропастью. С каждым мигом прикосновение становилось глубже, сильнее. Его холодные губы согревались моими, и я почувствовала, как внутри меня расплавляется напряжение последних часов, последних дней. Но вместе с этим приходило ощущение надлома — каждый вдох казался слишком острым, как будто мы оба знали: этот миг одновременно прекрасен и хрупок.       Я услышала, как его дыхание стало ровнее, медленнее, как будто он сдерживал себя, не позволяя эмоциям вырваться наружу. А внутри меня что-то рвалось: желание, страх, отчаяние, нежность — всё смешалось в один крик, который невозможно было произнести.       Он отстранился едва заметно, чтобы взглянуть мне в глаза, и я увидела: это не просто влечение, не просто близость. Это — обещание, риск, доверие и уязвимость одновременно. — Одри… — шепнул он, едва дотрагиваясь до моих губ, — ты… важна. Я прижалась к нему снова. И в этот момент мне стало ясно: мы оба надломлены, но этот надлом соединяет нас сильнее, чем любой свет или тьма. Наш поцелуй был не просто страстью. Он был обетом выстоять, пережить, держаться друг за друга, даже если мир рушится.