Получается ужасно плохо

Стук. Треск. Звон. Маленькие колокольчики с характерным отзвуком падают на холодный мрамор, но не разбиваются вдребезги на сотни — нет, на несколько миллиардов — осколков, из которых впоследствии можно бы было составить целую мозаичную картинку. Из прозрачного хрусталя и кварцевого песка; картинку, напоминающую трещины в нейронах человеческой нервной системы. И девушка бьёт себя по щекам, желая отогнать видение, желая убрать из памяти навязчивый мужской образ, и хочется плакать. Но слёз почти что не осталось: в пустом чёрном омуте смиренно, словно собака, обречённая на жизнь без хозяина, повесила хвост гнилая обречённость. И на душе так невыразимо больно, что по телу кровавыми лепестками расползается едкого, горького вкуса яд. В горле невообразимо печёт, едва ли не дерёт и режет до мяса, и девушка царапает его снаружи, царапает до красных отметин, царапает, пока не начинает припекать не только внутри. На синих губах застывает «я не люблю». И хриплый крик разрезает устоявшуюся тишину палаты. Ча Сиён правда пытается смириться. Со всеми «за» и «против», пытается забыть и потонуть в своих грёзах, которые уже никогда не сбудутся, окончательно. Она не ребёнок, она всё понимает. Но сумасшествие, граничащее с желанием — хотением — зависеть от этого человека, любоваться этим человеком, л ю б и т ь этого человека, слишком невыносимо. Ча Сиён будто сама потихоньку ковыряется в новых и уже старых ранах, дабы они заново начали кровоточить, при этом выворачивая наизнанку все сухожилия и кровеносные сосуды. И это ощущение напоминает чем-то яд, выпитый на не её совершеннолетие. Ча Сиён ловит на себе косые, полные неподдельного, но мерзкого до блевоты, беспокойства взгляды трёх мужчин, — отца и братьев, — пока бегло оглядывается по сторонам в поисках одного единственного предмета своего обожания — человека, из-за которого по её телу со смертельной скоростью движется яд, парализуя все дыхательные органы. И в груди так сильно давит, так невообразимо холодно, когда в то же время глаза начинает сжечь, а горло неприятно опухало-скручивало-душило от застрявшего кома. Внутри в очередной раз трескается вычурное зеркало, острыми осколками стекла впиваясь в нежную плоть. Это солнце печёт, это солнце сжигает, это солнце до боли в груди истязает. Солнце зовут Каллисто Регулус. Ча Сиён пытается вбить себе в голову мысль, что она его не любила. Что она его ненавидела каждым осколком своей разбитой души, однако, по какой-то необъяснимой причине всё же не прекращает рыдать навзрыд. Яд агрессивной змеи проникает во все трещины разбитого сердца, заполняя пространство горькой жидкостью. И от этой горечи хочется смеяться; хриплым и отвратительным нервным смехом, какой был у него. Остатки того, что ещё не разбито, безжизненными кусками висят на колючей проволоке кроваво-алых роз. Хочется любить-любить-любить. Хочется быть любимой-любимой-любимой. В голове в сотый раз проплывают иллюзии, где они вместе. Где она с _счастливыми_ глазами спасает его при помощи клыка дракона, обнимает крепко и шепчет, что всегда-всегда будет _обожать_ его. И эта вымученная улыбка, сопровождаемая тёплым взглядом рубиновых глаз с примесью боли, навеки отразится в одиноких коридорах разрушенного солнечного дворца. Ча Сиён ломается окончательно и пытается не сойти с ума от разрывающей боли и тоскливой зависимости. Получается ужасно плохо.