Текила-любовь

      Выкрасть ее оказалось легче, чем предполагалось.       Хватило всего одного касания к спине, чтобы она обратила внимание. Еще бы она не обратила, ведь на старых колонках играла «Текила-любовь». Обычно на такие танцы дам приглашают мужчины, но ее муж вышел на десятый перекур за вечер, так что теперь это была моя минута славы.       Когда теплая, ласковая рука едва весомо коснулась моего плеча, я еще не догадывалась, что она окажется настоящей «Тропикано-женщиной».       Это был юбилей дедушки – стабильный повод раз в пять лет увидеть всех родственников, что съезжаются с разных уголков страны, проверить не помер ли кто за такой большой промежуток времени. Еще лет пять назад я называла ее «тетя Аня», но в тот вечер, стоя на пустой кухне и разделяя одну бутылку вина на двоих, она усмехнувшись, спросила: «Ну какая я тебе тетя?». Вообще-то, двоюродная, если судить по тому, что она вышла замуж за брата моего отца, но в тот момент говорить об этом мне показалось совершенно неуместным. Будто бы это нарушило вдруг образовавшееся доверие между нами.       — Ты, вон, взрослая совсем. Университет окончила, работаешь… — продолжала она не то с восхищением, не то тоской от того, как быстро растут чужие дети. — Папа сказал, машину купила.       Улыбаюсь. Я хвастаться не очень люблю, но когда кто-то якобы невзначай подмечает мои достижения, так и хочется взлететь от счастья.       Киваю:       — Да. С пробегом правда, но выглядит, как новая.       — Молодец, Сеня, — улыбнувшись, похлопала меня по плечу. Она всегда улыбалась так широко, что сразу верилось в искренность этой улыбки. Может потому что правда радовалась, а может потому что с такими пухлыми от природы губами по другому нельзя было. — Что за марка?       — Тойота, — веду плечами так, будто у меня не «Камри», а какая-то «Таврия 1102».       — Ого, — вскидывает бровями. — А чего же не хвастаешься?       Я лишь усмехаюсь, будто не найдя что ответить, а сама смотрю на ее брови. Широкие до ужаса. Но это только, если смотреть исключительно на них. А так, в принципе, хорошо гармонируют с лицом. У нее вообще все большое: и губы, и глаза, и брови. И даже, Господи прости, грудь, на которую лет пять назад я бы не обратила внимания. Тетя, ведь. Даже, если не по крови. А сейчас просто Аня. Теперь, наверное, уже можно.       — Прокатишь? — настолько внезапно говорит, что меня даже сносит на шаг назад. — Или ты еще не так хорошо водишь… — наверное, на этом было бы логично закончить предложение, но она продолжила, понизив тон: — …как танцуешь?       Это был флирт или показалось? В любом из случаев, мурашки по коже пробежались, а живот скрутило. Я и сама объяснить не могу, почему двадцать минут назад, когда заиграла эта чертова «Текила-любовь», моей жертвой стала именно Аня. Может, потому что в тот момент я вдруг перестала видеть в ней покладистую жену, мать двоих детей, учительницу младших классов, а узнала женщину «горячую и бешеную» – дело не в декольте, честно! А она, наверное, почувствовала это и поддалась, выпрямила спину, обернулась, мягко коснулась руки…       Закружила я ее, в общем, знатно. Мы обе того не ожидали. На проигрыше даже едва не уронила ее. Серьезно, вы бы видели ее лицо в тот момент! Зато тогда я впервые узнала, что у нее чисто зеленые глаза, а не карие, как мне всю жизнь казалось. И тогда она, будто случайно, опустила руки к моим бедрам, а я, будто тоже, крепче рукой сжала ее талию, а второй невзначай провела вдоль ее шеи, осторожно касаясь щеки. В тот момент с ее глаз будто сняли пелену тоски, навеянную годами брака. Я это заметила. Она это почувствовала и уже специально прижалась бедрами к моим.       — Да легко! — говорю, осмелев. — Только мы в этот раз на отцовской приехали. Так что сегодня придется просто танцевать.       Аня смеется, легко и непринужденно, так, будто флиртовать с дальними родственницами было ее хобби. Я тоже смеюсь, только нервно, совершенно не понимая, как оказалась в этой ситуации и почему выходить из нее мне не хочется.       Из зала послышались первые ноты «Се ля ви». Не могу вспомнить, с каких пор я знаю наизусть почти все песни Меладзе, но предполагаю, что это заложилось еще при рождении.       В моменты, когда в голову ударяет алкоголь, а знакомые композиции поднимают настроение, я плохо соображаю. По крайней мере, так я хотя бы могу оправдать, почему ближе к припеву потянула женщину за руку и, оказавшись посреди кухни, остановила ладони чуть ниже талии, будто нарочно проверяя ее границы. А та и не думала сопротивляться, наоборот, улыбнулась еще шире, без стыда располагая руки на моих бедрах.       Шумно выдыхаю:       — Это мы ведем себя так, потому что мы пьяные и нам весело, или…?       — А тебе бы как хотелось?       Твою мать. Меньше всего мне бы хотелось услышать это. От неопределенности у меня снова скрутило живот, на этот раз неприятно. Я нахмурилась, а губы уже даже скривились, чтобы ответить что-то гадкое, но вдруг меня что-то остановило. То как Аня смотрела… она не боялась услышать «нет», она хотела увидеть «да».       Молчу еще с секунду, а после наклоняюсь и целую. Так просто, будто так и должно быть. Будто она не замужем. Будто она принадлежит только мне.       Аня не отстраняется, лишь тихо усмехается в губы, но это будоражит только сильнее. Пальцы плавно опускаются к бедрам, прижимают к себе, хватаются за ягодицы с такой силой, что между поцелуем мимолетно проскальзывает тихий стон.       Еще секунда и я бы не остановилась, клянусь. Но женщина, словно почувствовав неладное, резким движением отстранилась. Сначала захотелось взъесться от непонимания, но, когда через полминуты в дверях показались двойняшки, все встало на свои места.       — Мам, тебя все потеряли, — сказала девочка, страшно похожая на свою мать.       Рядом с ней стоял мальчик… нет, это был уже парень! В нашу прошлую встречу мы вместе собирали «Лего» и он гонялся за мной с пластмассовым мечом, в надежде достать хотя бы до моих плечей. Теперь он был на голову выше, с усами, заканчивал, наверное, восьмой или девятый класс…       — Все в порядке, — отмахнулась Аня. — У нас тут было небольшое афтепати, но я разлила вино на платье, так что нам с Сеней придется еще немного поколдовать над ним в ванной.       Ребята кивнули в унисон и скрылись. Они всегда так делали, когда хотели поскорее уйти.       — Так что, — медленно оборачиваюсь к ней, — мы продолжим уже в ванной?       Она ничего не отвечает, лишь тихо смеется и берет меня за руку, уводя из кухни.       — А это ничего, что на твоем платье нет следов вина? — не унимаюсь.       — Значит, выстирали хорошо, — только усмехнулась женщина, заводя в ванну.       Дверь изнутри она запирает сразу, а вот делать первый шаг не спешит. Будто проверяет готова ли я зайти дальше, будто ждет, что я докажу ей это. Ха! Докажу…       Аня стоит, облокотившись о дверь и подперев ее руками за спиной. Свет в ванной теплый, тусклый, оставляет тени на ее лице, подчеркивая сияющие глаза. Делаю шаг навстречу, сокращая дистанцию настолько, чтобы можно было почувствовать ее сердцебиение.       — И часто ты так с девушками младше ходишь вино от платья отстирывать? — упираюсь рукой в дверь, чтобы загнать ее в угол, чтобы умерить ее уверенность, но она от этого жеста будто только лучше себя чувствует.       — А что, уже ревнуешь? — с настолько диким вызовом говорит, что у меня аж дыхание забирает.       Аня улыбается так спокойно, словно совершенно не видит проблемы в происходящем, и это лишь сильнее сбивает с толку.       — Почему? — уже шепчу вопрос, что так и не уложился в голове.       — Потому что хочется, — будто мгновенно поняв о чем идет речь, ответила она.       — Почему? — на этот раз крепче сжав кулаки, спрашиваю.       Аня беззаботно ведет плечами:       — Не задавай мне вопросы, на которые у меня нет ответов, Арсения. Все, что я знаю – это то, что я не хочу думать об этом ни как о романе, ни как об ошибке, — она подняла руку и провела ладонью по моей щеке. Тепло. До мурашек, — все, чего я хочу – просто насладиться этим вечером, тобой. Если ты не готова, я не стану давить, просто скажи, — ее большой палец медленно прошелся по скуле, задевая выступившие желваки.       Дышать становится тяжелее, когда ее пальцы добираются до мочки уха.       — И что, ты совсем не боишься, что я могу рассказать об этом твоему мужу? — нахмурившись, спрашиваю.       Женщина только качает головой, как обычно качают мамы, когда их дети говорят откровенные глупости:       — Зачем тебе это?       Снова хмурюсь. Я, вообще-то, не собиралась говорить, просто хотелось хоть как-то поставить ее на место, чтобы на время взять контроль в свои руки… но не тут то было. Это была нежность, мягкость граничащая с уверенным спокойствием и на фоне всего этого возрастало ощущение будто я рядом с ней такая маленькая, такая незначительная…       Аня осталась без ответа. По крайней мере, без вербального, ведь через секунду ее губы уже накрывали мои. На этот раз без игры, без напускной уверенности, по настоящему, с каплей благодарности за доверие.       Женские пальцы сильнее схватились за шею, когда подол платья оказался на уровне талии. Спустить ее белье к полу не составило труда. Еще легшей задачей оказалось самой опуститься на колени и нырнуть под легкую ткань. Аня, видимо, не ожидала, что это произойдет настолько быстро, а потому вздрогнула, почувствовав дыхание на бедрах. А меня эти тихие вздохи только раззадоривают, будто дарят временную власть над ней.       Поцелуи прокладывают влажную дорожку от колена к бедру, его внутренней части. Слышу резкий вдох, когда губы останавливаются у губ, чувствую, как она замирает, и на зло выныриваю из под платья с самодовольной ухмылкой.       Женщина обреченно выдыхает, а я упираюсь руками в пол, заглядывая ей в глаза:       — Если ты не готова, я не стану давить, просто скажи, — нарочно повторяю, чтобы подразнить.       Шалость удалась. Аня закатила глаза и вместе с тем обронила маску полной уверенности в себе. На смену ей пришло легкое раздражение:       — Весело тебе?       — Мне? — улыбаюсь. — Очень.       — Лучше бы ты своим языком так в другом месте работала, — хмурится женщина.       — Это в каком? — не прекращая улыбаться. Меня эта ее реакция так забавляет, что даже останавливаться не хочется. — А ты попроси.       — Попросить? — она вскинула брови. — Котик, не зли тетю, сделай то, что она хочет.       Я прыснула. Не от того, как пафосно звучали ее слова, а от двойного дна, которое они скрывали. Облизнувшись, вновь уперлась коленями в плитку:       — А чего хочет тетя? — клоню голову в бок.       — Тебя хочет, солнышко.       Сглотнув, в ответ ничего не сказала. Только подняла голову на женщину, рассматривая ее черты лица так, словно оценивала заслуживает ли она конца пыток. Под гнетом зеленых глаз и этими хмурыми, широкими бровями, решила, что заслуживает и, будто в одобрение себе кивнув, вновь нырнула под платье.       На этот раз пальцы хватались за кожу без попытки изучить, а с жадностью, с желанием завладеть полностью. У нее останутся синяки от такой хватки, но это последнее, что волновало меня в момент, когда ее бедра начали сжимать голову. Сначала несильно, под тихие вздохи, под легкие качки тазом в такт языку, затем сильнее, под стоны, что прикрывала рука, под быструю стимуляцию.       Аня отпустила только, после того как перевела дыхание, а потом и вовсе опустилась по двери вниз, оказываясь со мной на одном уровне.       Я молчала. Говорить совершенно не было желания. Хотелось только смотреть на нее, на лоб с испариной, к которому прилипли пару волнистых прядей, на приоткрытые губы с легкой улыбкой, на грудь, высоко поднимающуюся от рваных вздохов. Она была красивой. Не камерной, без идеальной картинки. Обычной, с морщинами возле губ, с мешками под глазами. И в этом всем было что-то настолько настоящее, от чего не хотелось отрывать взгляда.       Женщина улыбнулась, будто уже собиралась что-то сказать, но стук в дверь ее перебил:       — Ань, ты там? — звучал голос дяди Юры. — Все хорошо? Помощь нужна?       — Все в порядке, — прислонившись головой к дереву, буднично ответила та. — Я скоро подойду, не переживай.       За стеной послышались шаги и, только когда они стихли, Аня позволила себе рассмеяться, уткнувшись лицом в ладони.       — Что? — и сама не поняла, почему эта реакция меня вдруг задела.       — До последнего думала, что ты струсишь, — отмахнулась женщина, убрав темные пряди за ухо.       Я поджала губы, не зная как реагировать. Не на фразу. На ситуацию.       — А мне до последнего казалось, что это все просто пьяный бред.       Она вдруг усмехнулась. Натянуто, даже чересчур мягко, легко. Так, как улыбалась за семейным столом, для мужа, перед детьми:       — Тогда сделаем вид, что это действительно был пьяный бред, — Аня поднялась, отдернув платье. — Но на машине я все равно хочу покататься.       Вот так мы и оказались тут, на заправке. Она допивала кофе, я доедала хотдог, а кассир до сих пор странно поглядывал на нас, после того, как Аня вознаградила меня поцелуем в висок.       — А как дядя Юра отреагировал? — уперевшись локтями на капот, спрашиваю.       — А как он мог отреагировать на то, что мне нужно уехать на пару дней в другой город, чтобы пройти какой-то там тест для повышения квалификации? — качнула плечами женщина.       — О. Так теперь это так называется?       — «Это» – что?       Медленно поднимаю взгляд на нее, щурясь. В груди защемило от желания случайно забыть ее на заправке и уехать на выходные на море в гордом одиночестве. Аня раздражала этой своей легкостью, своим спокойствием. Будто трахать племянниц, проводить с ними викенд, а потом прощаться, зная, что в следующий раз вы встретитесь, когда у одной из вас появится ребенок, было самым обычным делом.       — Меня поражает твое беззаботное отношение ко всему, что происходит, — с горечью признаюсь.       Женщина бесшумно сжала стаканчик из под кофе и, выбросив его в мусорку, развернулась:       — Ты воспринимаешь все близко к сердцу, — серьезнее обычного говорит, а у меня от этого тембра голова начинает кружиться. — Завтра вечером я вернусь домой, к мужу, к детям, снова стану женой, мамой, а послезавтра утром, я отправлюсь на работу, где тридцать детей будут каждые полторы минуты выкрикивать мое имя и говорить какие-то глупости. И пока я здесь, с тобой, я не хочу об этом думать. Не хочу помнить. Хочу просто быть.       Молчание затягивается дольше, чем ожидалось. Слова все никак не лезли в голову, мысли толкали одна другую, создавая полный бедлам. Только и смогла, что выдохнула, развернувшись и присев на капот. Аня тоже молчала, но без напряжения, так, словно ей и не нужно было мое одобрение. Всего лишь понимание. И я, наверное, не пойму никогда, как можно вот так просто отключиться от жизни, стать на пару дней другой, чтобы отвлечься от рутины, но все равно кивну. Потому что понять хочу. И провести эти выходные с ней тоже.       — Так что, сегодня не будет смешных историй про кричащих детей и занудного мужа? — говорю наконец, отрываясь от машины.       — Только, если сильно попросишь, — смеется.       Делаю шаг к ней, осторожно касаюсь руки и только потом наклоняюсь, чтобы оставить на ее губах смелый след:       — Пора ехать, — шепчу в ухо так тихо, чтобы услышать ответный вздох, — а то я не успею услышать всю твою биографию.       Если бы лет пять назад мне описали женщину, которая ощущается, как самая громкая песня в машине, едущая по магистрале, или как запах мяты летним утром, или как дождь, после сезона засухи, я бы не поверила, что такие существуют. Если бы мне сказали, что я знаю такую женщину с детства – и вовсе бы сочла это за бред сумасшедшего. Но теперь она тут, со мной, подпевает старой песне, звучащей из динамиков, скидывает туфли, чтобы пробежаться босыми ногами по песку, смущается, не зная как правильно произнести название десерта… Давно знакомая, но совершенно незнакомая.       Я старалась не думать о том, что этому придет конец, что к понедельнику женщина, собирающая по берегу ракушки так, словно ей не сорок, а чуть меньше двадцати, превратиться в сон. Что восторг, с которым она рассказывает о том, как в прошлом году они с семьей поехали в горы, станет легким послевкусием. Что смех, такой чистый и свободный, будет всего лишь забытой мелодией. Что пальцы, сжимающие бедра, легко касающиеся ложбинки, впивающиеся в запотевшую кабинку душа, останутся следами на теле.       Вечер воскресенья подкрался внезапно и очень подло. Она попросила высадить ее за квартал до жилого комплекса, в котором живет, а я неосознанно сделала круг, как будто потерялась в родном городе, чтобы еще хотя бы пять минут посмотреть на ее улыбку, что не сползала с лица все выходные.       Но, в конце концов, пришлось остановиться. Я перевела взгляд на женщину, а та все так же беззаботно потянулась ко мне за поцелуем. Легким. Прощальным.       Когда Аня вышла, то не спешила уходить, остановилась возле машины и, наклонившись, качнула головой:       — Спасибо, — мягко произнесла она. — Еще созвонимся.       Я кивнула и дверца машины хлопнула. С этим хлопком замерло сердце. Будто с тоской, с неверием в то, что это конец. Взглядом провела ее до угла, за которым женщина завернула, и выдохнула, быстро моргая. Совершенно не потому что пыталась не расплакаться, а потому что хотела отобразить перед глазами улыбку, большие ясные глаза, темные кудри…       Уже выезжая на трассу, хмыкнула. Ну да, конечно. Созвонимся. Номерами то мы не обменялись.