Короткое замыкание

      Игнат любит варить борщ. Разложить по всему столу картошку, морковку и свёклу ровными горками. Посередине воздвигнуть кочан капусты и разделочную доску с ножом.       Сам он при этом босиком, в одних шортах, майке и переднике. У него смешная привычка стоять, поджав одну ногу, как цапля, и задирать локти, когда он чистит или рубит овощи.       – Овощечистку возьми, – предлагаю я. Он упрямо мотает русой кудрявой башкой: нет, всё должно быть по старинке, как у бабушки! Только ножом, причём – от себя, а не к себе, забирая большим пальцем срезанные ломти кожуры.       – Лук лучше почисти и порежь, – недовольно бурчит он. – Я от него плачу.       На самом деле, Игнат плачет от всего. Нахамили в очереди в магазине – идёт домой и хлюпает носом. В кино трогательная сцена – слёзы из глаз градинами так и катятся. Возьмёт книжку с грустным концом – и ревёт в три ручья.       Не дай себе такого обидеть, потом же самого совесть замучает. Раз посмотришь в эти голубые глаза, переполненные болью и обидой на несправедливость всего окружающего мира – и второй уже не захочешь. Что угодно, кроме только не этого.       Не то, чтобы он истеричка, неженка или плакса, нет. Просто у него нервы, словно оголённые провода: чуть что не по нему – искры так и сыплются! А если ляпнуть что, не подумавши – то просто пробки вышибает: крик и слёзы. Короткое замыкание.       Я со вздохом беру золотистую луковицу и обдираю шелуху. Режу тонкими колечками и рублю их на мелкие кусочки. Он искоса подозрительно посматривает в мою сторону: точно я не халтурю? У него самого картошка уже старательно порезана ровными одинаковыми кубиками, неотличимыми друг от друга.       В этом весь Игнат: всё, что бы он ни делал, пытается сделать хорошо. Не на «отлично», но так, чтобы было не стыдно. Полы моет – в каждую щель заглянет, под шкаф, под кровать, везде пройдётся мокрой тряпкой. Пыль со всех подоконников и даже с оконных рам сотрёт. А если он полочку прибивает или крючок вешает, то по два-три раза перемерит, но ровно на место пристроит. На совесть.       Благодаря ему моя квартира вдруг приобрела жилой вид. Коврик в прихожей, зеркало в ванной, шкафчик в туалете – и повсюду полочки с крючочками: для полотенец, для книжек, для всякой мелочёвки. Всё – его маленькими ладошками с короткими пальчиками и обгрызенными ноготками.       Единственное место, где он ничего не тронул – это спальня. В большой комнате переставил шкаф, поменял местами тумбочку и комод. А в спальне даже ни к чему не притронулся.       – Почему? – как бы между прочим, спросил я однажды, лёжа на спине вместе с ним на кровати и перебирая рукой его русые кудри.       Игнат умудрился пожать плечами, даже не приподнявшись с моей груди.       – Здесь и так всё на месте, – тихо и спокойно ответил он. И уткнулся мне носом в подмышку, обвив своими ногами мои и обнимая за плечо. Точно это было его законное место: ничком на мне, как на подушке, прижавшись ухом к моим рёбрам. Будто выслушивая моё дыхание или стук сердца.       Он жил у меня третий месяц, всего ничего, а я словно переехал из холостяцкой общаги в уютный тёплый дом. Раньше книжки у меня стопками на подоконнике валялись, а носки и грязное бельё – ворохом в ванной, на стиральной машине. До него моя обувь россыпью бродила по прихожей. Сковородки с кастрюлями жили прямо на плите, а посуда просто стояла на столике стопкой. И работал я за кухонным столом, подвинув в сторону заварочный чайник и ланку со специями и солью.       Теперь на окошках тюль, на подоконниках – кактусы с фиалками, посуда вся в сушилке, сковородки и крышки в подвеске на стенке, а в ванной корзина для белья и прорезиненный коврик. В прихожей – стойка для обуви и ключница в виде домика с трубой. И столик для ноутбука в комнате, с лампой и розеткой для зарядки. Вроде ничего лишнего, только самое нужное. Да только у меня до этого руки за год так и не дошли.       – Так же нельзя жить, Ромка! – сказал он в первый же день, с оторопью и удивлением озираясь в моей квартире. И посмотрел на меня так, будто я из зоопарка сбежал или из пещеры вылез.       – Можно, я тут немножко порядок наведу? – спросил он наутро, голышом выходя из душа и растирая голову полотенцем.       Я был счастливый и довольный после бурной ночи и охотно кивнул, любуясь его стройной фигуркой с розовой гладкой распаренной кожей. Острыми ключицами и выпирающими рёбрами рядом с тонкими плечами и гладкой безволосой грудью. Впалым животом с озорной пуговкой пупка. Узкими бёдрами с кудрявым треугольником паха между ними. Смешными детскими круглыми коленками и тонкими лодыжками. Изящными тонкими стопами с аккуратными ровными пальцами.       Никогда не подумал бы, что мне это будет так нравиться. У меня уже месяца два в доме не было даже гостей, не то, что парня на ночь. Я уже начал забывать, как это: завтракать с кем-то вместе. Проводить с кем-то время. Просто быть не одному.       – Оставайся и делай, что хочешь, – как бы в шутку предложил я, прекрасно понимая, что чистенький ухоженный домашний мальчик вряд ли на это согласится. Такие должны сразу исчезать, не оставив ни номера телефона, ни каких других следов в жизни, кроме засосов на шее и запаха на смятой постели.       А Игнат посмотрел на меня и просто ответил:       – Ладно.       Взял и остался.