Зарисовки по солкам

Дождь хлестал по асфальту, сливая огни фонарей в грязные разводы. Феликс шёл, не разбирая дороги, прижимая руку к рёбрам, где заныла свежая ссадина. Ещё одна драка, ещё одно доказательство для всего мира, что он — чудовище. Чудовище, которого все боятся и обходят стороной. В кармане заскрипел песок, он судорожно сжал кулак, ощущая, как капли дождя смешиваются с солёным привкусом крови на губах. После того как её родители узнали об их общении, всё рухнуло в один миг. «Ты не должна видеться с этим отребьем», — говорил ей отец. «Он тебя испортит», — вторила мать. Её закрыли дома, отрезали от телефона, перевели в другую школу. А для Феликса, который впервые за долгие годы почувствовал себя не монстром, а просто парнем, способным на нежность, это стало приговором. Мир, едва начавший обретать краски, в одночасье потускнел. Краски снова выцвели, звуки стали приглушёнными, будто кто-то натянул на всю жизнь грязный целлофановый пакет. И тогда он снова пошёл драться. Осознанно, почти с наслаждением. Каждый удар кулаком о чужую плоть был криком в пустоту, попыткой доказать самому себе, что да, он именно тот, кем его считают — чудовище, которому не место рядом с ней. Он не помнил, как упал. Ноги сами подкосились, выбив из груди короткий выдох. Феликс перевернулся на спину, позволяя ледяной воде заливать лицо. Небо было чёрным, бесконечным и пустым, как и всё внутри. Он смотрел в эту бездну, чувствуя, как темнота затягивает его, лишает воли, желания двигаться. «Хочу умереть», — прошептали его замёрзшие губы, но даже эта мысль была бесцветной и выцветшей, будто её уже много раз стирали. Внутри была лишь вакуумная, оглушающая тишина. Мир потерял очертания, звуки, краски. Он почти ослеп. — Феликс? Голос донёсся сквозь шум дождя, такой тихий и хрупкий, что ему показалось — это галлюцинация. Очередная насмешка его измученного сознания. Но он всё же медленно, с трудом повернул голову. На тротуаре стояла она. Без зонта, в промокшем насквозь тонком пальто, с которого струилась вода. Лицо было бледным, глаза — огромными от волнения и страха, но в них не было и тени осуждения или брезгливости. — Вставай, — её голос дрогнул. — Здесь же холодно. Феликс не шевелился, не в силах поверить. Она сделала шаг, потом ещё один, и, опустившись на колени в лужу, коснулась его щеки. Её пальцы были ледяными, но это прикосновение обожгло его, как раскалённое железо. Настоящее. Живое. — Ты... как? — хрипло выдавил он. — Тебя же... закрыли. — Сбежала, — просто ответила она, и в её глазах вспыхнул знакомый ему огонёк упрямства. — Сказала, что не могу дышать в четырёх стенах без тебя. Я не могу там быть, если тебя нет рядом. Она обхватила его лицо руками, заставляя встретиться с её взглядом. И в этот мир мир, секунду назад бывший чёрно-белым и беззвучным, обрушился шквалом красок и смыслов. Улица заиграла отражённым светом в лужах, рокот дождя превратился в музыку, а в его остывшей груди что-то ёкнуло и зажглось, согревая изнутри. Феликс сгрёб её в объятия, прижимая к себе так сильно, будто боялся, что она растворится. Он прятал лицо в её мокрых волосах, вдыхая знакомый, единственно правильный запах. — Не уходи, — прошептал он, и это был не приказ, а мольба. — Я никуда не уйду, — её ответ прозвучал твёрдо, как клятва. — Вставай, пойдём домой. Он поднялся, чувствуя, как боль в боку отступает перед нахлынувшим облегчением. Она взяла его за руку, и её ладонь, маленькая и холодная, сжала его пальцы с такой силой, что ему стало казаться — они могут выдержать всё. Любые запреты, любые насмешки, любой дождь. Они пошли по мокрому ночному городу, и на их лицах, повёрнутых друг к другу, появились улыбки. Тихие, робкие, но полные предвкушения того счастья, которое они, наконец, нашли вопреки всему.