мейк лав нот вар

вот уже вторую неделю кайл брофловски не знает, куда себя деть, и от безысходности ему хочется то ли на стенку лезть, то ли скулить по-волчьи, временами задирая лапу возле непомеченных кустиков на манер джейкоба из сумерек. невзирая на отсутствие предпосылок, в один ужасный момент небо сделалось серым, как асфальт, трава у дома завяла, как желание жить, а мамина стряпня, которую совсем недавно можно было назвать божественной, превратилась в безвкусную жвачку, до этого несколько раз кем-то пережёванную. одним словом, внезапно всё вокруг стало казаться пустым и бессмысленным, будто кайла покусал его друг-дединсайд: брофловски лёг спать человеком, а проснулся кафкианским уродцем, превратившись в подобие или эмо, или гота, или ещё какого-нибудь фрика, отчаянно желающего запрыгнуть в самые узкие джинсы и подвести глаза украденным из косметички матери карандашом. может, у него депрессия? кайл закидывает в рот просроченную конфетку, взятую со стола школьного психолога, и та сразу же сковывает зубы, словно наручники мускулистого полицейского в обтягивающей форме. наверное, не нужно было верить привлекающей внимание надписи «съешь меня» на листке под симпатичной вазочкой. от нижней челюсти прилипчивая карамелька отойдёт только вместе с пломбой… ну дела. придётся молчать, беззвучно соглашаясь с бредом мистера макки, и рассасывать, рассасывать, рассасывать, работая языком. ведь его в прямом смысле задушит еврейская жаба, если в итоге желание погонять что-нибудь во рту приведёт к посещению дантиста. — у главных героев не бывает депрессии, п-нятненько? — мистера макки, например, абсолютно точно нельзя назвать главным героем, разве что героем какой-нибудь героиновой саги или истории про несбывшиеся мечты об аборте. брофловски обречённо кивает, стараясь не думать о чисто гипотетическом счёте за стоматологические услуги. ёрзает на стуле — мебель неудобная — выбрал не тот. спина покрывается испариной. — может, что-то изменилось в твоей жизни? старшеклассник мычит, не имея возможности ответить внятно и членораздельно. что изменилось в его жизни? мама и папа, опечаленные тем, что в скором времени — буквально через несколько месяцев — кайл выпорхнет из гнезда созревшим птенчиком, решили попытаться зачать ещё одного ребёнка, о чём оповестили каждую собаку в южном парке. наверняка у всех — или почти у всех — ребят в школе родители тоже трахаются, но, хоть это ни для кого и не секрет, свечку в таких делах обычно не держат и о подобном не задумываются… если речь идёт не об эмо, не о готах или не о каких-нибудь ещё фриках: коли вылез из пизды, так вся жизнь по тому же месту и пойдёт. приятного в осознании, что каждую ночь предки усердно стараются заделать тебе замену в разных позах, мало. однако кайл привык к чувству перманентного кринжа, которое возникало, стоило только бросить взгляд на семью или на друзей. поэтому серьёзной переменой подобное назвать трудно даже с натяжкой. — кайл, черт возьми, вынь член изо рта и ответь нормально, когда я с тобой разговариваю, п-нятненько?! — на середине фразы голос мужчины вздрагивает, срывается, звучит непривычно высоко, по-петушиному. брофловски кивает, не обращая внимания на крики. с другой стороны, продолжает он размышление, зажмурившись, чтобы ничего не отвлекало, после стыда за кого-то всегда возникает гнев. а злится кайл по одной-единственной причине — его доёбывают. точнее, доёбывает. жиртрест. такой головной боли, как эрик картман, брофловски не пожелал бы и врагу. однако в этот раз никто не распространял по школе слухи, не создавал очередной хейтерский аккаунт в выкупленном илоном маском твиттере, не приклеивал на спину записку с оскорбительным содержанием, пока одноклассник не видел. в общем, никто не тыкал коротенькой палочкой в расшатанную нервную систему еврея, словно сморщенным хуем в муравейник, ожидая интереснейших ощущений. «может, что-то изменилось в твоей жизни, в твоей жизни, в твоей жизни…», — слова мистера макки проносятся в голове, когда неотчётливое осознание формулируется в мысль. кайл открывает глаза. — …в твоей жизни, в твоей жизни, в твоей жизни, — шепчет психолог. не внутренний голос. мда. вопросительно изогнутая — мол, чё за хуйня? — рыжая бровь задевает что-то глубинное в мужчине. покрасневшая от смущения голова, сдавленная воротником и галстуком у основания, выглядит больше, чем обычно, хотя, казалось бы, больше некуда. перед уходом брофловски благодарно трясёт руку мистера макки, почти дососав злосчастную карамельку.

***

разумеется, кайл являлся главным героем — уж больно приглянулись азиаткам пламенные завитки, не так давно заменившие шапку-ушанку в образе неказистого пай-мальчика, которые, по заветам кудрявого метода, каждое утро жамкались, сушились диффузором и обмазывались тонной геля для укладки, словно лубрикантом на вечеринке пи дидди. поэтому ни о какой депрессии и речи быть не могло. вот только есть нюанс: главных героев в этой истории несколько. жаль, что брофловски не сразу заподозрил неладное… остервенело барабаня кулаком во входную дверь картманов — звонок не подходит для столь темпераментных персон, — кайл прокручивает в голове всевозможные ругательства, пытаясь выбрать лучшее. чем же сдобрить обвинение? чем же подковырнуть хитиновый панцирь жиртреста? еврей собирается высказать худшему другу всё, что он об этом самовлюблённом долбоёбе, уже две недели прогуливающем учёбу, думает. дверь открывается настолько внезапно, что занесённый вверх кулак не успевает остановиться и рассекает воздух. стоящий в проёме одноклассник спрашивает: — пыхнуть хочешь? кайла будто щёлкают по носу — слова, вертевшиеся на языке, разом куда-то улетучиваются от недоумения. бровь снова изгибается, но теперь брофловски позволяет прозвучать закономерному вопросу: — чё за хуйня? кайл смотрит в глаза напротив, пытаясь отыскать в них ответ — ведь во всех (порно-) фильмах и сериалах, книжках и фанфиках о любви, коих еврей посмотрел и прочитал немало, отсиживаясь на лавочке в спортзале вместо изнурительных тренировок (по мнению азиаток, которые тоже филонили, избыток мышечной массы отрицательным образом сказывался на «твинковости» и «укешности», что бы это ни значило), истина скрывалась именно в органе зрения. учиха саске или курапика курута наверняка согласились бы с подобным высказыванием (базовой осведомлённостью о мире аниме кайл тоже был обязан студенткам по обмену). словно вышеупомянутые герои японской анимации, картман рассеянно глядит в ответ пиздецки красными глазами. и, видимо, летает снаружи всех измерений. из-за его спины подаёт голос упоротое махровое чмо: — п-ы-ИКх-н-у-ть, — проговаривает полотенчик медленно, по буквам, не замечая вмешавшейся в процесс спеллинга икоты, и заливается идиотским смехом, который подхватывает жиртрест. переводя напряжённый взгляд с одного объёбанного долбоёба на другого, кайл не замечает, как злоба, медленно, но верно закипавшая внутри, выбирается наружу, а в результате в этой самой руже и оказывается одичалым зверем. картман валится на пол — в нос ему прилетает кулак, зуд которого, увеличивающийся с каждой секундой пребывания на пороге дома одноклассника, наконец-то угасает. — ай, блядь, — шипит эрик, присаживаясь на ушибленную пятую точку, и упирается в пол заведёнными за спину руками, расставленными шире плеч, чтобы не свалиться. — ты чё, ёбу дал, жид? не видишь, что ли? на этой территории закон один: мейк лав, нот вар. харе кришна. намасте. иди отсюда со своими мстительными приколами. картман пинается, но вытянутые в прихожей ноги не достают до лодыжек так и не вошедшего в дом еврея. равновесие чудом не выходит из чата после неудачных замахов — благо, что импровизированная опора работает. — во дела, — изумляется полотенчик. чиркает зажигалкой, булькает бурбулятором. у этого всё заебись. кровь, вытекающая из разбитого носа, слизывается, как только достигает контура верхней губы, и, кажется, совершенно не волнует покалеченного страшеклассника. однако что-то при виде такого похуизма к собственному состоянию сжимается внутри еврея, связывает внутренности, как пакет для мусора. к горлу подступает ком. кайл не извиняется, но переступает через порог и протягивает приятелю руку, помогая тому подняться. когда картман отпускает его ладонь, брофловски в отвращении кривится из-за ощущения липкости на коже и какого-то странного запашка… — чел, да от тебя за километр несёт! — возмущается еврей. — моются те, кому лень чесаться, — парирует жиртрест, горделиво поправляя сальную чёлку. — хиппи не ленятся. я теперь хиппи, если ты не заметил. картман хлопает себя по груди, на которой изображён пацифик. боже, на какой свалке он откопал эту дрянь? сжечь. сжечь. сжечь. желательно не только футболку, но и её владельца. — он теперь хиппи! — поддакивает полотенчик. — пыхнем же за это! очень вероятно, что именно на пиздливой банной принадлежности лежит вина за депрессивное состояние кайла и охиппевшее — эрика. этот бесчестный сюжетообразующий элемент тоже не помешало бы сжечь, но попозже. возможно, от полотенчика ещё будет толк. — ну нахуй. пытаясь не выблевать остатки обеда, кайл тащит зловонное миролюбивое (он убеждён: как только дурь выветрится, жиртрест вновь возненавидит весь мир) безобразие в ванную комнату, сталкивая вазы, фотографии в рамках, статуэтки и украшения с тумб — эрик врезается в каждую. к концу пути брофловски чувствует себя марафонцем, преодолевшим неебическое расстояние, оббежавшим полпланеты в утяжелителях. — ну же, картман, опомнись. кайл заталкивает одноклассника в душ одним волевым рывком — лишь бы не заработать грыжу. центнеровая туша стонет и кряхтит, но не сопротивляется: сопротивление для хиппи нехарактерно. если бы картман активно противодействовал идее помочь ему, то добрая душа (наличие которой до сих пор остаётся под вопросом, поскольку неизвестно, имеется ли она у рыжих на самом деле) забросила бы попытки вытянуть худшего друга из наркотического бреда. зная жиртреста, можно было с уверенностью предположить, что тот оказался объят сладковатым каннабиноидным туманом, напрочь затерявшись в клубах дыма, как минимум не совсем по своей воле: картман ни за что бы не опустился до уровня тех, кого презирал. хитрое полотенце наверняка обманом вынудило эрика сделать первую тягу, а за ней и вторую, и третью, и четвертую… господи, приходил ли жиртрест в сознание за всё это время хотя бы раз? — тш-ш-ш, — шипит картман, морщась от потока воды, который хлынул из лейки душа, направленной в его сторону. — каел, ты чё такой злой и напряжённый? песок царапает вагину? ну-ну, не грусти. пыхни… — охиппевший мамкин неонацист пытается увернуться, скрыться, но бежать некуда: с трёх сторон пространство ограничено стенками душевой кабины, с четвёртой — евреем. — пыхни, говорю, и всё пройдёт. мелкие струйки спасительно-живительной влаги устремляются в нахальное лицо преисполнившегося в своём познании. эрик извивается, точно угорь на сковородке, но не кричит. возможно, окажись вода священной, он бы зашкворчал, словно демон из «сверхъестественного». кайлу приходится бороться с желанием прочитать молитву: экзорциамус те, омнис иммундус спиритус, омнис сатаника потестас… картман, которого кайл знал как облупленного, картман, которого кайл искренне ненавидел, картман, в отсутствии которого кайл, как выяснилось, превращался в законченное депрессивное дерьмо, такой хуйни терпеть явно бы не стал. картман, которого кайл в глубине — чисто гипотетически присутствующей — души тайно уважал, картман, выходкам которого кайл всякий раз поражался, в рот ебал предрешённость и фатализм. и он ни за что бы не смирился ни с тем, что какое-то сраное полотенце решило превратить его мозг в пропитанную конопляными смолами кашу, ни с тем, что какой-то, прости господи, жид, самый настоящий классовый враг, измывается, играясь с температурой воды и проворачивая рычаг смесителя влево и вправо, в «синюю» и в «красную» стороны (холодную и горячую соответственно). брофловски вздыхает от осознания: протекающая операция по спасению жиртреста особой результативностью не отличается. «ну же, картман, приди в себя, очухайся, — вертится в голове. — у меня нет скинни-джинсов в гардеробе, да и смоки-айс я делать не умею. преврати мою жизнь в кошмар, в вечное поле битвы, прошу тебя, сделай меня живым, уёбок». зафиксировав лейку душа в держателе, — картман, уставший метаться, опускается на пол и смиренно принимает свою участь, чем только сильнее бесит, — брофловски выдавливает на ладонь щедрую лужицу шампуня кисельной консистенции. в воздух проникает запах целой, блядь, цветочной поляны — средство явно принадлежит лиэн, поскольку от кента обычно несёт мужицким мужиком — детка, это олд спайс — и химозным ароматом сырных шариков. кенни говорил, что особенности питания напрямую влияют на вкус телесных жидкостей, выпрашивая у друзей деньги на ананасовый сок, мол, что-то ему от кого-то должно перепасть. если найдётся идиотка, решившая картману отсосать, то в финале сего действа её рот будет заполнен вкусом трансжиров и ранней смерти от сердечного приступа (кайлу эти мысли ещё аукнутся). еврей собирается с силами и борется с остатками брезгливости, чтобы приняться намыливать, смывать и снова намыливать слипшиеся волосы на бестолковой голове. вода с эрика стекает мутная, грязно-серая, будто в тиктоках с чисткой ковров. картман терпит издевательства, как послушный мальчик, плотно смыкая веки, чтобы не попало в глазки, и брофловски еле сдерживается, чтобы не въебать этому аморфному, податливому… неохиппи? это не тот картман, в котором кайл так нуждался, а какая-то беспонтовая пародия, беззубый диснеевский ремейк. ради чего, собственно, брофловски промок до нитки? ради кого? ради соевой копирки? сколько бы кубометров воды ни утекло, сколько бы раз ни промывались отросшие волосы, стекающие с жиртреста реки остаются неизменно тёмными. кайлу приходится заставить его раздеться, иначе затея растянется на миллион часов, а потом миссис картман выставит безумный счёт за коммунальные услуги… в душевой кабинке тесно для двоих, поднявшийся на ноги эрик кажется неповоротливее, чем обычно (когда же завершится полёт снаружи всех измерений, когда же посадка?). пытаясь стянуть прилипшую к телу футболку через голову, наркоша задевает еврея локтем, но кайла бесит не сам толчок, а факт того, что тот произошёл непреднамеренно. быть может, ударь картман его по-настоящему, мир заиграл бы новыми красками… потяжелевшие от впитавшейся влаги вещи падают на пол с характерным хлюпающим звуком, кайл ногой толкает грязное шмотьё в угол. проделывая манипуляции по освобождению одноклассника от одежды, еврей, пещерным дайвером погрузившийся в процесс спасения товарища, не замечает главного: на безмятежной харе эрика появляется хитровыебанная улыбочка, которая не сулит ничего хорошего. главных героев в этой истории несколько, вы ведь не забыли? выливаясь из пластиковой бутылочки с изображением пчелиных сот, гель для душа молочно-медовой патокой растекается по мочалке, которую брофловски мнёт в руках. в теории всё просто: нужно протереть обширную поверхность картмановской телесности. он же подрабатывал прошлым летом на автомойке, поэтому проблем не должно возникнуть… однако кайл замирает в нерешительности, смущённо оглядывая округлости плеч худшего друга, мягкую, лишённую остроты зону ключиц и широкий торс, на котором, помимо живота, вперёд слегка подаётся гладкая грудь. брофловски нервно сглатывает, прежде чем прикоснуться губкой к чужой коже. ладонь отмывает жиртреста сама, словно и без его ведома вовсе. кайлу не хочется играть в прораба и контролировать ход выполнения работы, но блуждающие глаза всякий раз возвращаются к родинке, расположенной под кадыком. пай-мальчик ведёт внутренний счёт: считает, сколько денег уйдёт на обучение в колледже; считает, на сколько лет ввяжется в ипотечное рабство; считает проценты возможного счастья и удовлетворённости жизнью. думает о спальне маккормика. думает сначала о мистере хэнки, потом о мистере гаррисоне, а затем об их извращённой совокупности, как в меме про pen и pineapple. думает о рабстве в китае, о скотобойнях, о геноциде еврейского народа… кайл перестаёт играть в отрицание и признаёт, что у него стоит колом, лишь когда пухлая рука клешнёй гача-автомата впивается в выступающий сквозь промокшие спортивки пах. — я и не думал, что ты из этих, еврей, — звучит насмешливый, едкий голос жиртреста. его жиртреста. жиртреста, которого брофловски, ненавидя, обожал и любил... если бы эрик хоть раз за прошедшие две недели почистил зубы, то кайл бы его поцеловал на радостях. с горем пополам протрезвевший — слава всем богам — картман крепче сжимает ладонь, но из-за слоя ткани и из-за потоков воды трудно заметить, что брофловски практически сразу кончает. во взгляде эрика наконец-то находится ответ, который, к счастью или к сожалению, написан на японском языке, — кайл не умеет читать, и ему придётся объяснять на пальцах, проникающих в мышечное кольцо меж ягодиц, но это потом... как вы, наверное, догадались, данная история тоже написана на японском (все огрехи и оплошности смело списывайте на встроенный переводчик), потому что писалась японками, что означает: даже для полотенчика найдётся применение, ведь после душа ребятам нужно будет обо что-то вытереться...