Apocalypse

      Танос замечает его в толпе почти сразу. Признаться честно, не заметить растрёпанную копну красно-оранжевых волос        (наверное, апокалипсис именно такого цвета)       среди множества изумрудно-зеленых костюмов — просто невозможно.       Признаться честно, сначала Танос принимает его за девушку.       Признаться честно, Таноса тянет к нему непреодолимой силой, как магнитом, потому что… ну. Потому? Он и сам толком объяснить не может.       Просто идёт следом за Апокалипсисом, как привязанный.       И даже когда до него наконец доходит, что перед ним симпатичный парень, а не девчонка с короткой стрижкой, ситуация не становится лучше.       Проблема усугубляется.       Рыже-оранжевый Апокалипсис (damn, нужно узнать его имя) прячет половину лица в воротнике олимпийки с номером 088 и равнодушно осматривает столпотворение людей с гордым и возвышенным видом. Не удивлён, не испуган — ясно даёт окружающим понять, что чужая помощь ему не нужна.       Крепкий, но не железный же, да?       Вскоре люди в розовых комбинезонах выходят из-за открывшихся дверей на свободную площадку и переключают на себя всеобщее внимание. Странные, все одинаковые, в масках, перчатках и с искажёнными голосами — они не внушают доверия и одним своим видом возводят напряжённое ожидание толпы в квадрат.       Пока другие возмущаются, Танос бросает взгляд на свои ноги и фыркает. Стаскивая с себя белоснежный, наверняка только что сшитый слипон из дешёвой ткани, он просто хочет устроить шоу. Хочет, чтобы на него посмотрели.       — Что это за обувь такая? У меня была дорогая, а эта дрянь…       Yeah, вот оно. Затылком он чувствует быстрый и острый, как укол иглы, взгляд. Апокалипсис замечает его.       Однако слипон всё-таки приходится натянуть обратно и забыть о своих кроссовках. Вот чёрт.

***

      Танос стоит прямо за ним в очереди, чтобы подписать договор об участии в играх. Его всё ещё волнует судьба кроссовок, но уже не так сильно, как красные волосы на чужом затылке. Он еле сдерживается, чтобы не протянуть руку и не пропустить яркие пряди через свои пальцы — оценить, насколько они мягкие. Дураку понятно, что очень, но желание проверить от этого ничуть не…       — Эй, — слышит он, как через пелену бредового сна. — Полудурок.       Голос у Апокалипсиса соответствующий — валит с ног одной нотой. Танос пропускает этот удар, даже не пытаясь увернуться или ответить чем-нибудь, как снова слышит:       — Перестань дышать мне в затылок, — Апокалипсис не оборачивается, словно разговаривая с самим собой. — Бесит.       Танос так и не находится с ответом. Следующие две или три минуты, пока очередь двигается, он одновременно желает провалиться сквозь землю и улыбнуться во весь рот, ощущая себя таким тупым, каким не был даже на уроках в старшей школе.       Действительно, полудурок.       Он делает шаг назад, давая Апокалипсису больше пространства, толкает какого-то парня позади себя и задерживает дыхание. Как пёс, которого хозяин отогнал ногой, потому что был не в настроении.       Апокалипсис продолжает просто стоять, сунув руки в карманы и наклонив голову вниз. Лица Таносу не видно, но он уверен, что оно лишено любых эмоций — абсолютно пустое, как белый лист.       Руки чешутся что-нибудь на нём написать.       Когда очередь наконец доходит до Апокалипсиса, он, не читая текст, сгибается, чтобы оставить подпись. Танос повторяет его движение, выглядывая из-за плеча и щуря глаза. Он понятия не имеет, в какой момент становится одержим идеей узнать имя этого странного парня.       Парня, который одной своей фразой оскорбил его дважды, причём публично.       Парню, которому он не смог ответить, хотя стоило бы просто вмазать.       Парню, который…       Прежде чем человек в малиновом костюме забирает подписанный Апокалипсисом договор, укладывая его в отдельную стопку, Танос успевает заметить в заполненной графе только две буквы.       Когда Апокалипсис, совершенно бесшумный, уходит, растворяясь в чужих спинах, Танос пялится на предложенный ему новый лист бумаги и, бегая по нему глазами, не может прочесть ни слова. Манекен в розовом тянет ему ручку, но он не замечает и этого.       Танос моргает и произносит про себя сочетание двух латинских букв, пробуя на языке, как странное и вместе с тем гармоничное сочетание вкусов — типа солёной карамели или сыра с мёдом.       Джи Ди.       Так зовут Апокалипсиса.

***

      Танос флиртует с Косичкой (какой там у неё номер?) по той же причине, по которой требовал назад свои кроссы — чтобы устроить шоу. Чтобы привлечь внимание.       Прямо на ходу Танос сочиняет для неё какую-то ерунду — он рад, что хотя бы сохранил рифму. Могло быть и хуже. Он давно не был под кайфом, когда текст пишется сам собой, в отрыве от мозга.       Давно — это сутки или около того.       Впечатления на Косичку его рэп не производит, она фыркает и уходит прочь, но краем глаза он ловит кислую мину ещё одного своего нового знакомого — 124-го. А? С чего бы вдруг?       Обернувшись, Танос с досадой отмечает, что Джи Ди даже не смотрит в его сторону.       Что, прям совсем железный?       Вот чёрт.       Танос подходит к нему сам и, как двухметровый ребёнок в Диснейленде, тычет пальцем в гигантскую куклу на другой стороне поля.       — Это что ещё за хрень?       Его вопрос подхватывают остальные: разбредаясь по песку, люди удивлённо осматривают очаровательные детские декорации, трут шеи и всё ещё возмущаются — но уже не так громко, как в общем зале.       Джи Ди косится на него в ответ, вновь обжигая под кожей, у самого горла — но молчит.       Таносу, в общем-то, и не нужен ответ — ему почему-то достаточно просто быть рядом.       Потом вперёд вырывается этот псих, заявляя, что знает правила игры. Орёт как сумасшедший — будто от этого зависят жизни всех присутствующих. Таноса он смешит, и он очень хочет этим поделиться.       — Не заливай мне про отца-алкоголика, — резко отвечает Джи Ди, всё ещё избегая зрительного контакта. — На меня не подействует.       Апокалипсис, вроде, должен быть горячим (по крайней мере в представлении Таноса), а этот только яркий и дьявольски холодный, как снежная роза. Что ж. Тем интереснее.       — Okay, — жмёт плечами Танос. — Но ты послушай его, sounds crazy.       Он и не надеется на ответ, поэтому вздрагивает, когда получает его несколько секунд спустя.       — Не знаю, — Джи Ди лохматит волосы на макушке.        (можно мне тоже? можно?)       — Мне кажется, он говорит правду.       — Да он же поехавший.       — Даже если так, — Джи Ди задумывается на мгновенье, позволяя пялиться на себя чуть дольше приличного. — В любом случае, я ему верю.       И Танос тоже верит — вслепую, безосновательно; просто потому, что Джи Ди так сказал.       Впрочем, доказательства добираются до него сами — причём очень быстро. Они слишком убедительные, и только полный идиот после такого останется при мнении, что всё это — всего лишь игры.       Косичка падает (а, номер 196, точняк) с простреленной головой, и в тот момент что-то в Таносе ломается без возможности восстановиться.       Ой, я сдвинулась.       Он смотрит на труп, не в силах оторвать взгляд, и чувствует, как холод пронизывает его кишки, как колени подводят его, как лёгкое тепло касается его лба и щёк. Влажное и противоестественное, оно стекает по его шее…       Это кровь, думает он. Это кровь той девчонки.       И прежде чем протянуть руку к лицу, вытирая брызги, Танос слышит позади себя тихий, но твёрдый голос:       — Стой смирно. Иначе…       Что иначе — Танос уже не слышит. Женщина, замершая неподалёку, начинает кричать.       Бах.       Бах, бах, бах.       Среди поднявшейся паники Танос, продолжая смотреть на неподвижный труп, держит в голове единственную молитву, конца которой не знает.       Стой смирно, иначе…       Когда кукла наконец отворачивается и песня начинается сначала, он достаёт из-под футболки крест и открывает его трясущимися руками, едва не уронив на землю.       Рыже-оранжевый затылок уже виднеется где-то впереди.

***

      Танос едва ли помнит, как сохранил себе жизнь в том кошмаре. Приход обрушился почти моментально, и всё вокруг, страшное до невозможности, до желания сойти с ума, обернулось для него тем, чем изначально задумывалось. Просто игрой.       А в каждой чёртовой игре есть победители и есть проигравшие.       Крики, хлопки выстрелов (вау, это фейрверк?), снова крики, мольбы о помощи — и снова выстрелы. Красный свет, зелёный свет… Лишь бы не перепутать: когда бежать, а когда — стоять на месте, прячась за чужими спинами.       Танос едва ли помнит, что происходило на самом деле — без радостной окраски, которую ему подарила доза, — но один эпизод точно останется в его памяти надолго. Вполне возможно, что навсегда.       То, как он чуть не умер.       То, как чужая холодная ладонь схватила его за шиворот, не давая упасть под пустым взглядом куклы, почти у самого финиша.       Не давая умереть, потеряв равновесие из-за неосторожного шага.        (почему?)       — Потому что        (он спросил это вслух?)       хочу узнать оттенок твоей краски, — голос у Джи Ди дрожит, в отличие от рук, слава богам. — Выглядит хорошо, но не обольщайся.       Танос готов расхохотаться от счастья. Он и сам понятия не имеет, что это за оттенок фиолетового и когда он успел его сменить. Наверное, был пьян или объебашен по самое не хочу. Или всё вместе.       — А ты на вид такой тщедушный, — говорит он, между прочим, всё ещё находясь на волоске от смерти. — Но сильный as hell. В какую качалку ходишь?        (я бы нашёл тебя там, парные тренировки всегда эффективнее…)       Танос чувствует, как слюна стекает из уголка его губ по подбородку.       — Назови своё настоящее имя, Джи Ди, babe. Я хочу его знать.       Рука, удерживающая его, словно котёнка над колодцем, совсем не шевелится — железный крюк, на который его повесили.       — Помолчи. Это не твоё дело, неудачник.       — Ну и зачем так гру…       Кукла отворачивается, хватка на загривке Таноса тут же пропадает, оставляя после себя лишь послевкусие прикосновения, и с размаху он падает лицом вперёд.       Грубо.       Но он улыбается, игнорируя песок, забившийся в нос и скрипящий на зубах. Улыбается, встаёт и с разбегу перепрыгивает финишную черту. Улыбается и выживает.

***

      Он находит приспешников в лице Нам Гю и Гён Су, чтобы докопаться до этого сраного криптоинвестора.       И хотя там, в туалете, он не слышит обещания вернуть все просранные деньги вплоть до последней воны, у него появляется шанс получить кое-что другое. Порисоваться перед Джи Ди, поиграть в крутого.       А вдруг ему нравятся плохие парни, huh?       Танос прижимает 333-го игрока к стене, рыча ему в лицо какую-то чушь — чересчур пафосную и напыщенную даже по своим меркам. Смеётся, издевается и обещает расправиться с ним быстрее чуваков в розовом, если тот надумает сдохнуть раньше, чем соберёт нужную сумму.       Но Джи Ди, стоя неподалёку у раковины, и ухом не ведёт.       Это заставляет Таноса остаться с ним наедине, отпустив Мён Ги и своих новоиспечённых «друзей». Не из-за задетой гордости — ведь в глубине души он давно привык к тому, что его подкаты — полное дно. Впрочем, впервые на них не отвечают должным образом.       Есть и что-то ещё. Нечто более важное, чем просто желание закадрить незнакомца, не отвечающего взаимностью. Чем просто взять себя на слабо.       — Эй, Джи Ди, you okay?       Тот ополаскивает лицо водой и усиленно трёт глаза. Они у него почему-то красные.       — Слушай, — он вздыхает, перекрывая кран. — Чего тебе от меня нужно?       — Ты мне нравишься, — даже не задумываясь, выдаёт Танос.       Джи Ди только фыркает на это в ответ — как будто ему не в симпатии призналась местная суперзвезда, а начальник накинул дополнительной скучной работы.       — Давай проясним: это не взаимно. И никогда не будет.       Он говорит уверенно, но что-то в его голосе или, может быть, позе даёт Таносу понять, что это неправда. Он подхватывает пальцами его красивый подбородок и, к своему удивлению, не встречает никакого сопротивления — кроме скрещенных на груди рук.       — Ты не ответил на вопрос, — Танос понижает тон до нежного полушёпота. — You okay? Выглядишь просто…       — Я и сам знаю, как я выгляжу! — вдруг взрывается Джи Ди, дёргаясь, но Танос и не думает выпускать его из своих рук, и тогда их глаза наконец встречаются. — Думаешь, мне плевать? Думаешь, я ничего не чувствую, видя, как все эти люди умирают, а выигрыш становится больше? Я выгляжу холодным и чёрствым, но правда в том…       Он поджимает губы и замолкает, оборвав себя на полуслове. Танос замечает влагу на его нижних ресницах, уверенный, что если Джи Ди скажет ещё хоть что-нибудь, то просто сорвётся. Его дыхание напоминает птицу, бьющую крыльями по клетке в безуспешных попытках освободиться.       Впервые Танос видит его так близко. Такого настоящего. Без прикипевшей к лицу маски вселенского безразличия. Без нарощенной брони. Вне образа сильного человека.       Он нечаянно видит то, чего не должен был, наверное, увидеть ни один человек на земле. И моментально влюбляется.       — Если тебе вдруг нужна помощь, — от нахлынувшего волнения он забывает все существующие слова, даже не подозревая, что звучит как слабоумный. — Ты всегда можешь…       — Заткнись, — обрывает его Джи Ди и в следующую же секунду ошарашивает Таноса неожиданным…       объятием?       Он прижимается к нему всем телом, осторожно и совсем не так смело, как отшивал все те попытки вступить в разговор и сблизиться. Танос чувствует щекотку на шее от его сорванного дыхания, и это почти сводит с ума. Тогда он бы точно потерял над собой контроль, если бы не заторможенный наркотой мозг, не способный обработать такой внезапный и сложный запрос.       Танос едва успевает опомниться, чтобы крепче сжать ладонями талию Джи Ди, но его уже неуклюже отталкивают.       — Забудь, — говорит он, взяв себя в руки. — Это ничего не значит. Просто стресс.       Отшатнувшись, как от потока ледяной воды, Джи Ди жмётся к стене и выходит из уборной, хлопая дверью. Танос только успевает заметить, как покраснело его лицо.       Он опускает голову, рассматривая свои руки — всё ещё хранящие фантомное тепло его маленького тела.

***

      Когда их приводят в большой зал с двумя радужными кругами,        (эстафета? бег с препятствиями?)       и просят разделиться на команды по пять, Танос получает ещё один отказ.       — Нет, спасибо, — холодно говорит Джи Ди, делая вид, что вчерашнего разговора между ними не было. — Да и, кажется, вас уже пятеро.       Танос удивлённо оглядывается на свою команду и жмёт плечами. На правах негласного лидера он бы выгнал любого из них, особо не задумываясь, чтобы оставить место для Апокалипсиса. Выставил бы даже ту красотку с пирсингом — каким бы козлом при этом ни показался. Да и эта крошка достаточно независима и сильна, чтобы…       Потом на них надевают стрёмные оковы, удерживающие всех пятерых вместе, и Танос, не успев протрезветь с прошлого раза, глотает ещё одну таблетку. Ему приходится поделиться с Нам Гю — просто чтобы тот не действовал на нервы.       В конце концов он не один, у кого тут трясутся руки.       Когда объявляют правила и первые две команды выходят на поле, среди остальных игроков стоит гробовая тишина. Танос понятия не имеет, почему все до смерти напуганы этим соревнованием — включая притихшего Нам Гю, который минуту назад толкал вдохновляющую речь. Танос уверен, что пяти минут для этих дурацких игр вполне достаточно.       Он правда думает, что это легко и что все, кого расстреливали у них на глазах за проигрыш, просто поголовно тупицы и кретины, если не смогли выполнить пару-тройку действий, которые под силу даже малым детям.       Он думает так до тех пор, пока команда Джи Ди не выстраивается вдоль старта.       В шеренге с незнакомыми Таносу людьми, Джи Ди держится неплохо. Судя по его месту в команде, он будет играть в конги — странный выбор, с учётом того, что рядом стоят две женщины, которым отведена другая роль, но это не так важно.       Важно, что сердце Таноса чуть не выпрыгивает из груди, когда солдат в розовом стреляет в воздух, давая сигнал к началу игры.       Он слишком поздно ловит себя на мысли, что нервничает — впервые с тех пор, как они вошли сюда. После тех первых двух групп, расстрелянных в оглушительной тишине, игроки, ожидающие очереди, вдруг превращаются в зрителей-болельщиков. И каждый раз, когда команда Джи Ди проходит на следующий этап, они кричат и скандируют — чтобы одновременно подбодрить других и сбросить собственное убийственное напряжение.       Кажется, Танос, вскочивший со своего места, даже не моргает, наблюдая за тем, как Джи Ди подбрасывает в воздух и ловит разноцветные камешки. А когда он ошибается и соседний мужик хватает его за ворот, крича что-то в лицо, Таносу хочется подбежать и сломать тому челюсть.       Он чувствует, как нервы натягиваются струной и как вся реальность в этом окровавленном зале сужается до парня с красно-оранжевыми волосами, подбрасывающего камешки конги на своей ладони. Один — в воздух, второй — в ладонь; два — в воздух, третий — в ладонь…       Когда Джи Ди и его полуобезумевшая команда добирается до финиша под громогласные крики других игроков, Танос рад настолько, что напрочь забывает, что его команда идёт следующей.

***

      Нам Гю начинает этот разговор, когда, видимо, сам убеждается в том, что может говорить о таком вслух на правах первого подпевалы. После пентатлона они, взъерошенные и ещё под кайфом, полулежат на кровати Таноса, рассматривая высокий потолок общежития.       — Что у тебя с тем парнем? — большим пальцем Нам Гю указывает в сторону 088, сидящего в одиночестве на своей койке внизу.       — А тебе какое дело?       Танос лениво уклоняется от ответа — не говоря прямо ни «да», ни «нет». Впрочем, у него всё равно нет точного ответа на вопрос Нам Гю. Как и желания участвовать в его дурацком допросе.       — Просто хотел прояснить, — 124-й слегка меняется в лице, трогая свои волосы. — Он с нами или у вас что-то… личное?       Личное? Когда это игнор считался чем-то личным? И вообще — кому какое дело до того, что связывает его с 088? Почему люди вечно суют свой нос в чужие дела?       Танос думает об этом слишком долго, поэтому, не вынеся долгой паузы, Нам Гю продолжает:       — Вы с ним были знакомы до всего этого?       — С чего ты взял?       Нам Гю жмёт одним плечом, глядя куда-то вниз, на носки слипонов, покрытых въевшимися бурыми пятнами.       — Выглядит так, будто вы знаете друг друга долгие годы.       Таноса эти слова задевают сильнее, чем он рассчитывал — втыкаются лезвием прямо в самую чувствительную точку его переполненного ощущениями тела. И давят, кромсают, вырывают из него душу по кусочкам. Всё это слишком.       Всё не должно быть так.       — Listen, — говорит Танос, собираясь поставить окончательную точку в этом разговоре. — Это никого тут не касается.       — Я понимаю, — не унимается Нам Гю. — Но, знаешь, в будущем может сложиться так, что тебе придётся выбрать…       Танос отмахивается, не желая больше слушать этот бред.       — Shut up, Нам Су, — он спускает ноги с кровати. — Пошли лучше спросим, как дела у MG Coin’a.

***

      Танос находит Джи Ди свернувшимся калачиком на своей кровати и не сразу понимает, что что-то не так.       Он в последние дни        (блядь, дни? неужели прошли уже целые дни?)       вообще мало что понимает.       — Эй, Джи Ди, ты пропустил завтрак, и я захватил это…       … для тебя.       Джи Ди поворачивается к нему лицом, залитым слезами, которые тут же утирает рукавом, и упрямо заявляет:       — Я не буду есть. Уходи, — но его глаза с потрескавшимися капиллярами умоляют о чём-то другом.       Игнорируя его невежливый тон и всё остальное, Танос садится рядом на край кровати — даже в своем состоянии стараясь не нарушать чужого личного пространства, выстроенного кирпичик за кирпичиком. Такого хрупкого, как крыло бабочки. Как лепесток ромашки.       — Не будешь есть, быстро станешь старым и стрёмным и никому не понравишься, — Танос бросил ему булочку и пачку молока. — Кроме меня.       Джи Ди молчит. Не обращать внимания на его красные щёки и шмыгающий нос получается с трудом, но Танос старается изо всех сил.       Он смотрит на других игроков, якобы ища кого-то в толпе, а сам прислушивается к Джи Ди, пока тот восстанавливает дыхание, меняет позу и стыдливо шуршит целлофановой упаковкой от безвкусной выпечки.       Вот так. Молодец.       Танос словно приручает зверя — на вид безобидного, но очень дикого и зубастого. Когда-то отвергнутого.       Он не осознает, что скорее всего просто выдумывает всякую чушь, в которую ему нравится верить. Он просто верит.       И думает, что неплохо было бы закинуться ещё — прямо перед следующей игрой.       Потом Джи Ди садится рядом, повторяя его позу, но оставаясь на почтительном расстоянии, и тянет молоко через трубочку. Нервные пальцы обхватывают бумажную коробку, яркие ногти оставляют на ней едва заметные следы-полумесяцы.       — Я боюсь, — наконец признаётся Джи Ди, покончив с молоком.       — Боишься чего?       Танос всё ещё повёрнут к толпе, и в таком положении они вроде бы разговаривают, но как бы не с друг другом, делая вид, что каждый занят собой.       — Я не переживу ещё одну игру.       — How do you know, huh?       Он физически ощущает на себе, как Джи Ди морщится, подтягивая ноги к груди.       — Если б мне только дали покурить, — вздыхает он мученически, переводя тему. — Всего одну…       — Эй, — Танос впервые позволяет себе взглянуть на него прямо и ухмыляется шире, чем планировал. — У меня есть кое-что лучше сигарет. Wanna taste?       Он не пытается предугадать ответ, но уже готов послать Нам Гю к чёрту, если его трясущиеся руки вдруг снова пожелают подержать таблетку. Он готовится сберечь преимущество для Джи Ди — и сделать его общим.       — Никогда, — фыркает тот, и невидимая стена снова встаёт между ними, как в первый день. — Я никогда на это не пойду.       Это почему-то ощущается хлёсткой пощёчиной. Это почему-то звучит жестоко и больно — как приговор.       Танос жмёт плечами, делая вид, что симпатичные парни постоянно отказывают ему поделить дозу, намекая на его никчёмность.       — Okay, — он хочет закончить, но, не удержавшись, добавляет: — Почему нет?       — Потому что быстро стану старым и стрёмным и никому не понравлюсь. Кроме тебя.       За их спинами с тяжёлым звуком разъезжаются металлические двери, и на площадку выходят солдаты в розовом.       Начинается третья игра.

***

       «Карусель» кажется Таносу чертовски весёлой до определённого момента.       Пока он, взвинченный до предела (таблетка оказалась в его желудке раньше, чем они успели войти в круглый зал), скачет и приплясывает на месте, вокруг творится полный хаос. И в этом хаосе он чувствует себя коронованным наследником.       И каждый раз запираясь в комнате с остатками своей команды,        (где вы потеряли Гён Су, уроды?!)       он внимательно всматривается в лица бедолаг, которым не хватило места. И каждый раз с облегчением выдыхает.       Рыже-красная макушка, выделяющаяся среди остальных голов на вращающемся диске, придаёт ему сил пережить следующий раунд.       Он полон энергии, чтобы расталкивать неудачников локтями и выволакивать их из крошечных комнат с монохромными стенами. Полон адреналина и веры в то, что делает всё правильно. В то, что фактически бессмертен, пока вещество циркулирует по его венам. В то, что побеждает сильнейший.       Пока число, объявляемое для игроков, постепенно уменьшается. Пока крови на полу становится всё больше. Пока люди вокруг превращаются в разъярённых зверей.       — Два, — говорит притворно-ласковый механический голос.       И веселье обрывается.       Рука Нам Гю хватает его с отчаянной силой и уже тащит в сторону свободной (точно свободной?) комнаты. Танос и не сопротивляется: сеньорита уже давно от них отбилась, сама справится; у малыша Мин Су есть шанс, если он найдёт второго такого же лошару, как и он сам; Гён Су, похоже, уже давно сдох; а этот конченный наркоша… он ведь выгрызает себе дорогу зубами — используя Таноса как живой щит и неиссякаемый источник наркоты. Ну и плевать.       Плевать.       Танос не бежит следом — по ощущениям, он плывет по лужам крови, восхищаясь красивым бликам мигающего света на зеркальной поверхности.       Но затем…       Каким-то чудом в этом стремительном потоке страха, боли и ужаса Танос замечает его.       Апокалипсиса, смирившегося со своей смертью. Как глупо — убивающий других, он покорно ждёт пули в лоб, даже не пытаясь сопротивляться. Как глупо — гораздо сильнее и способнее других, он просто сидит там, на краю диска, и ничего не делает, чтобы выжить!       Так глупо, что у Таноса заканчивается дыхание. Что он останавливается как вкопанный посреди кошмара наяву, не давая утянуть себя в раскрытую дверь.       — Что? — Нам Гю оборачивается. — Что ты делаешь?       Его округлившиеся глаза с болезненно розовыми белкáми блестят и лихорадочно мечутся по окаменевшему лицу Таноса. Убийственные и дикие — не человеческие.       Танос вырывает свою руку из его хватки и, развернувшись, слышит сгоряча брошенное в спину:       — Совсем рехнулся?! Эй, вернись, ублюдок! Что ты…       Больше Танос не слышит. Он уже далеко.       Пульс набатом бьёт по ушам, горло жжёт, и все его конечности, словно набитые мокрой ватой, слушаются через раз. Танос наталкивается на игроков, поскальзывается, случайно роняет кого-то на пол, получает под рёбра, но продолжает двигаться против течения толпы.       Не то чтобы Джи Ди пытается от него сбежать.       Когда Танос падает на колени перед ним, моментально пропитывая штаны кровью, тот, оцепеневший, продолжает сидеть, обхватив руками колени, на остановившемся диске.       — Эй! — орёт Танос что есть силы, в попытках перекричать обступивший их ужас. — Что с тобой?       Джи Ди выныривает из транса всего на секунду. Сталкивается своими пустыми глазами        (глазами, ожидающими смерти)       с его, чтобы сказать:       — Я не переживу.       Хлопают двери, со всех сторон раздаются крики. До конца отсчета остается секунд десять, не больше, когда Танос выпрямляется, одновременно хватая Джи Ди за плечи. Он бы с удовольствием высказал всё этому слабовольному, сдавшемуся ублюдку, но утекающее время заставляет его закрыть рот и впервые с начала игр просто действовать — молча и быстро.       Джи Ди тащится за ним, как безвольная марионетка — точно также, как он плыл за Нам Гю, убаюканный веществами.       Конечно, все двери уже оказываются закрыты. Остановившись перед одной из них, Танос рычит Джи Ди что-то вроде:       — Отвернись.       И освобождает для них место, особо не задумываясь, что меняет их жизни на чьи-то другие. Думая лишь о том, что они должны выбраться отсюда, чего бы это ни стоило. Если для этого придётся пожертвовать парой неудачников, он сделает это.       Он сделает всё.       В последнюю секунду Танос успевает захлопнуть дверь и, пока он держится за мокрую ручку (блядь, она вся в крови), замок автоматически срабатывает, запирая их с Джи Ди в комнате. Оставляя в безопасности. Временно ограждая от ужаса.       Когда Танос находит себе смелость обернуться, он замечает взгляд Джи Ди — уже совсем другой.       — Это был последний… — хрипло говорит Танос, едва ли отдавая себе отчёт в том, что дрожит с головы до пят.       …последний раунд — хочет добавить он, но Джи Ди забирает у него эту возможность. Забирает вообще всё, что трещит и перекатывается в его черепной коробке, расплавляя и превращая в кислотно-яркое желе.       Джи Ди берёт его за руку, рывком притягивает к себе, заставляя вжать его в угол комнаты с кричаще-красными стенами, и жадно целует.       Даже если Танос и теряется, то не позволяет себе этого показать, отвечая с тем же пылом, с каким на него набросились.       Они продолжают исследовать друг друга губами, языками (и чуть-чуть — горячими, трясущимися ладонями), пока снаружи, в круглом зале, воздух рассекают автоматные очереди и чьи-то мёртвые тела падают на пол.       Губы Джи Ди сухие, но всё равно нежные — почти такие же, какими их представлял Танос перед сном. Джи Ди разрешает ему перенять инициативу, спуститься ниже, к месту на шее под челюстью, и оставить там влажный красноватый след от укуса.       — Baby, какой ты горячий, — шепчет Танос ему под воротник олимпийки, почти мурлыча.       Действие таблеток, вытесненное необходимостью действовать, ударяет в голову с двойной силой, и он прижимается своими бёдрами к чужим теснее, выдыхая от сладостного трения твёрдого члена о слои тканей. Пробираясь под его футболку, он не наталкивается на сопротивление и восхищенно оглаживает рукой живот, бока, грудь Джи Ди, пьянея всё сильнее.       Танос не слышит щелчка замка, поэтому искренне удивляется, когда его прерывают и отстраняются.       — What’s wrong?       Джи Ди смотрит на него снизу вверх с лёгкой улыбкой, явно забавляясь. Таким его никто здесь не видел — раскрасневшегося, смущенного и растаявшего. Лёд в его глазах больше не обжигает, а даёт исцеляющую прохладу, приятно остужает накалившийся пыл.       Он тянется вперёд и, уцепившись пальцами за плечи Таноса, оставляет ему последний поцелуй на кончике носа.       — Меня зовут Джи Ён, — говорит он тихо. — Кан Джи Ён.       — Су Бон, — так же тихо отвечает Танос. — Чхве Су Бон.       Джи Ди смеётся — впервые за эти три сумасшедших дня.       — Я знаю. Тебя же показывали по телеку в самом начале, придурок, — забавно морщится он.       А потом исчезает из рук Таноса так легко, будто его там никогда и не было, вновь оставляя после себя ощущение окутывающего тепла. Тепла, которое не хочется отпускать.       Джи Ён открывает дверь и выходит в окровавленный зал, оставляя Таноса в красной комнате одного, обессиленного, растерянного и с членом, натянувшим спортивки.       — Джи Ён, — повторяет Танос, утыкаясь затылком в стену, и усмехается. — Джи Ён-а, baby, подожди меня.       Ему нужно ещё полминуты, чтобы спало возбуждение и он смог вернуться к огромной карусели, автоматически ища глазами номер 088 среди немногих оставшихся в живых.