Крест чудовища

      Даже в гуще рыночной толпы, где пахло дешевым пивом, гнилыми овощами и потом, его невозможно было не заметить. Он не жонглировал черепами, не пел похабных баллад и не носил шапку шута. Он просто шёл. Шаг его был тяжёл, словно под плащом он тащил гирю проклятий.       Люди расступались, как волны перед скалой. Торговцы замирали с полуоткрытыми ртами, пряча золото под прилавками. Женщины прижимали детей к груди, шепча молитвы Вечному Огню. Даже пьяные наемники, обычно готовые пошутить про «глазастого ублюдка», молчали.       — «Ведьмак», — прошипел кто-то, и в голосе слышалось не столько презрение, сколько страх.       Но ведь…       Ведьмаки не бывают ростом под два метра, их плечи не напоминают каменные глыбы, а взгляд — сталь, закалённую в крови.       Его плащ был прост, как саван, а под ним — тяжёлые латные доспехи. Сталь, тёмная и матовая, словно впитавшая в себя тьму бесчисленных подземелий, покрывала его тело. Каждая пластина была испещрена шрамами — следами когтей, зубов и ударов, которые могли бы разорвать обычного человека на части. Но доспехи выдержали. Как и он сам.       На спине у него висел не изящный серебряный клинок — оружие тех, кто сражается с нечистью. Нет. Это был двуручный меч, грубый, как обломок скалы, будто кузнец высек его из цельной стали и бросил, не удосужившись отполировать. Лезвие, шириной в ладонь, тускло отсвечивало в сером свете. Таким мечом не фехтовали — им крошили кости, ломали доспехи, вбивали врагов в землю. Каждый удар оставлял за собой не рану, а щель в почве — словно здесь упал осколок небес.       Но главное — глаза. Желтые, как у хищника, с узкими зрачками, они светились в полутьме, словно угли. Это были глаза, которые видели слишком много. Они выдавали в нём не человека — люди не рождаются с такой ненавистью в душе.       — Проклятый ублюдок, — бросил лысый кузнец, сплевывая. — Ублюдок и выродок.       Гигант остановился. Медленно, словно гора, повернул голову, и толпа отхлынула, будто от чумного ветра. Его желтые глаза, холодные, как озёрный лёд, впились в кузнеца.       — Ты говоришь… обо мне? — голос его звучал как скрежет камней.       Кузнец побледнел, но гордость — та самая, что часто ведёт глупцов на виселицу, — не позволила ему отступить.       — А кто же ещё? Глаза, как у голодной падали, а сам…       Не успел он договорить.       Рука великана сжала его горло, подняв в воздух, словно пустую мешковину.       — Ты прав, — прорычал он, и в его глазах вспыхнуло что-то чужое, нечеловеческое, словно из глубин иного мира. — Я — выродок. Но знаешь, что отличает меня от таких, как ты? — его голос стал тише, но от этого не менее грозным. — Именно. Это сила.       Кузнец захрипел, лицо его посинело, но толпа замерла, словно прикованная к земле.       — Тебе повезло, — ведьмак бросил его в грязь. — Я не убиваю людей. Только чудовищ.       Плащ его колыхнулся, как крыло огромной птицы, и он зашагал дальше, а шепот толпы пополз вслед за ним.       Джек не оборачивался. Он шёл вперёд, как всегда, — неспешно, но неумолимо, словно судьба, которую нельзя избежать. Внутри него горело пламя, ярче и яростнее игни, — пламя, которое не давало ему отдыха, не позволяло забыть. Оно пожирало его изнутри, выжигая всё, кроме одного — жажды мести.       Месть давно перестало быть просто словом. Оно стало его сутью, его дорогой, его крестом. Он поклялся уничтожить одного человека. Не ради справедливости — её давно не существовало в этом мире. Не ради чести — она была лишь иллюзией, придуманной теми, кто боялся смотреть правде в глаза. Нет. Это была месть, чистая и беспощадная.       Но чтобы исполнить свою клятву, Джек знал, что должен стать сильнейшим. Сильнее всех, кто встанет на его пути. Сильнее самого себя. Любая слабость, даже тень сомнения, означала бы поражение. А поражение для него было хуже смерти.

***

      Джек вошёл в ворота замка, провожаемый прищуренными взглядами стражников. Их глаза скользили по его потрёпанному плащу, задержались на двуручном мече за спиной, и остановились на кошачьих глазах.       Замок, венчавший скалистый уступ над рекой Истрой, не поражал размерами, но дышал угрюмой уверенностью — каменные стены, поросшие бородами мха, частокол из заострённых брёвен, ржавые цепи подъёмного моста. Не королевская цитадель вроде Вызимы, не форпост вроде крепости Каэр Трольде, а гнездо мелкого барона, умеющего карать быстрее, чем миловать. Даже здесь, на задворках Редании, власть носила сапог со шпорами.       Замок стоял в трёх лигах от Ланнете, городка, чьй герб — скрещённые косы на фоне королевского орла — красовался на потёртом знамени над воротами. Местечко тихое, если не считать редких набегов дезертиров с каэдвенской границы, да стонов накеров, выползающих по ночам из болот Кряжа. Барон Вольдемар фон Грайф, вассал короны с правом суда и расправы, славился умением выбивать налоги даже из камней. Но теперь его железная хватка дрогнула: то, что угрожало ему, не боялось ни виселиц, ни дыбы.       Шаги ведьмака глухо отдавались по мощеному двору, смешиваясь с лязгом цепей — на восточной стене качались три трупа в вороньих одеждах. «Бандиты или уклонисты», — мелькнуло у Джека. Стражники перешёптывались, пряча лица под забралами, но никто не двинулся с места. Они знали, зачем он здесь. И догадывались, что цена вопроса — их собственная шкура.       Барон ждал его в зале, где воздух был густ от запаха дыма очага и тления. Стены, облицованные тёмным деревом, украшали головы медведей — их некогда грозные морды теперь были лишь трофеями с прогнившими глазницами и облезлой шерстью. На столе, покрытом потёртой бархатной скатертью, лежал пергамент с печатью Радовида V.       Вольдемар фон Грайф сидел в кресле, обитом кожей, его фигура не поражала мощью — он был худощав, даже слегка тщедушен, но в его осанке читалась непоколебимая уверенность. Его борода, аккуратно подстриженная и слегка тронутая сединой, обрамляла узкое лицо с высокими скулами и тонкими губами. Его одежда — бархатный камзол с золотой вышивкой и высокий воротник, подпирающий щёки, — говорила о статусе больше, чем слова.       — Ведьмак… — голос барона прозвучал высокомерно, с лёгкой ноткой презрения, как будто он говорил с кем-то, кто едва заслуживал его времени. Но за этой напыщенностью скрывалось иное — страх, гложавший его изнутри, который он тщательно прятал, но не мог скрыть полностью. — Ты знаешь, зачем вызван.       Джек кивнул. Он знал. Гектор Дойл — имя, которое теперь выжигало языки тех, кто осмеливался его произнести. В тавернах его шептали, крестясь, а торговцы на базарах замолкали, будто сама тень чудовища нависала над их лотками. Когда-то он был человеком. Но алхимический ритуал, на который Гектор добровольно обрек себя в погоне за силой, изменил его. Он не стал монстром в привычном смысле — его тело осталось человеческим.       Однако.       Его плоть и кровь отныне подчинялись его воле, превращаясь в лезвия, крючья и шипы. Он мог вытянуть руку, и из его ладони вырастал клинок, сформированный из его же кости, обтянутой кожей и пропитанный ядом его крови. Собственное тело стало мастерской, а он — кузнецом, кующим орудия убийства из самого себя.       Когда его схватили, тюремщики осмелились назвать его узником. Они не догадывались, что цепи и решётки для него — всего лишь досадная формальность, как пыль на сапогах, которую можно стряхнуть одним движением. Гектор не стал рвать кандалы. Нет. Собственная плоть подчинилась ему, словно глина в руках скульптора. Кости и мясо на запястьях размягчились, стали податливыми, позволив рукам выскользнуть из оков. И тогда он изменил их форму: кости его рук удлинились, кожа натянулась, как тетива лука, а из кончиков пальцев выросли острые, изогнутые когти, напоминающие серпы.       Он не стал ждать.       Первого стражника он ударил так, что когти пронзили кольчугу, словно та была бумажной, и вырвали кусок плоти из живота. Второй попытался ударить его мечом, но Гектор просто подставил руку — лезвие вонзилось в его плоть, но не причинило боли. Вместо этого из раны вырос шип, который пронзил горло нападавшего, словно жало скорпиона.       Десять стражников.       И все были убиты жесточайшим образом.       Одному он вырвал сердце, сформировав из собственной руки подобие крюка. Другому вогнал в глазницу клинок, который мгновенно вырос из его ладони, словно ветвь из ствола дерева. Третий пытался бежать, но Гектор вытянул руку, и его плоть удлинилась, превратившись в хлыст с лезвием на конце. Удар был молниеносным — тело стражника разделилось пополам, как перезрелый плод.       После этого он исчез, оставив за собой лишь бойню. Однако уже через пару месяцев его заметили вблизи Ланнете, где безуспешно пытались изловить. Когда за ним бросились наемники, подстрекаемые наградой и ложной храбростью, он не стал сражаться, вместо этого скрывшись в топях.       С тех пор Гектор сделал болота Кряжа своим убежищем, и это гиблое место, без того окутанное дурной славой, стало ещё более зловещим. Болота всегда были пристанищем для всякой нечисти — накеры, эти жадные до плоти твари, кишмя кишели в топях, поджидая неосторожных путников. Их гнусавые крики раздавались в ночи, а бледные, скользкие тела мелькали среди камышей, словно тени. Но даже накеры, эти безжалостные падальщики, казались теперь лишь мелкими хищниками на фоне того, что поселилось в болотах.       Любые попытки стражей и следопытов выследить Гектора, захватить или хотя бы разыскать его убежище, заканчивались провалом. Отряды, вооружённые до зубов, с опытными проводниками и заговорёнными амулетами, уходили в туманные топи и больше не возвращались.       — Сделаю, за чем пришёл, — произнёс Джек, его голос, низкий и холодный, как сталь, разрезал тяжёлую тишину кабинета. — Но запомни, барон: я — ответ на твое бессилие. И когда я вернусь, ты выдашь каждую крупицу информации, что ведёт к нему. До последней.       Барон фон Грайф сидел за массивным дубовым столом, его пальцы впились в подлокотник кресла так, что суставы побелели, но дрожи не было. Он привык держать гнев при себе, как зверя в клетке. Его взгляд, холодный, как февральский рассвет, скрестился с пристальным оком Джека.       — Ты забываешь, кому дерзишь, ведьмак, — прошипел барон, но даже привычная спесь не смогла скрыть трещину в голосе.       — Я держусь в рамках договора, — отрезал Джек, не моргнув. — И не более. Мне лишь нужна информация, а тебе голова чудовища.       Барон смолчал, лишь его губы слегка дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Джек развернулся, даже не поклонившись, и вышел, оставив за спиной сдавленный вздох. Ему не нужно было видеть лицо барона, чтобы знать: там смешались ненависть, стыд и облегчение. Ненависть — к нему, стыд — перед самим собой, а облегчение — от того, что кто-то другой возьмёт на себя его работу.       Коридор замка сжимался, как глотка утопленника, стены, облицованные тёмным камнем, словно дышали сыростью и плесенью. Свет факелов плясал на каменных лицах предков фон Грайфа, их застывшие глаза следили за Джеком, будто осуждая его за дерзость. Но он шёл, не замедляя шага.       Работа ждала.       Тишину конюшни разрезал резкий свист Джека — и из черноты, будто материализуясь из самой тьмы, шагнул Гудо. Жеребец с шерстью цвета пепла и холками, напоминавшими горные утёсы. Конь фыркнул, выдыхая пар в морозный воздух, его ноздри дрожали, словно учуяв запах крови ещё до начала охоты. Гудо был не просто конём — он был исполином, чьи кости могли нести тяжесть, способную сломать обычного скакуна.       Джек взмыл в седло с неестественной легкостью, словно гравитация на миг забыла о его массе. Два метра стали и мускулов, алхимические склянки, звенящие на поясе, меч за спиной — все это Гудо принял без единого вздрагивания. Лишь встряхнул гривой, словно бросая вызов тяжести, конь рванул вперёд, поднимая комья грязи из-под копыт.       Дорога до болот Кряжа заняла весь день.       Сперва — лес, где вековые ветви сплетались в решётку, сквозь которую свет просачивался робкими лучами. Гудо шагал неуклонно, его копыта, привыкшие к скалистым тропам Цинтры, дробили камни и перешагивали корни без колебаний. Джек, закутанный в плащ, казался продолжением этих древних чащ — его силуэт, массивный и неподвижный, сливался с тенями, будто он и был их порождением.       К вечеру болота проступили на горизонте, как гниющая рана. Воздух стал вязким, пропитанным запахом плесени и стоячей воды. Даже Гудо, чья выносливость не знала равных, замедлил шаг — его могучие бока тяжело вздымались, ноздри тревожно сжимались, словно он чувствовал: это место ненавидело всё живое.       Джек провёл ладонью по шее жеребца, ощущая под пальцами напряжённые мышцы.       Страх…       Он видел его повсюду. В глазах обычных крестьян, дрожащих перед упырями. Даже в молчании баронов, прячущих трусость за золотом и статусом. Но чаще всего — в глазах тех, кто встречался с ним взглядом.       Джек усмехнулся себе под нос.       Люди…       Но при всем при этом. Все эти люди мечтают о силе. Молятся на неё, как на икону, готовы перегрызть глотки за крупицу её милости.       Но стоит кому-то действительно заплатить цену — отрубить руку, вырвать сердце, продать душу — они тут же шарахаются, крестятся, вопят: «Чудовище!»       Однако.       В этой игре — борьбе за силу, где каждый выбор оплачивается кровью и совестью — не было правых. Лишь цена. Гектор тому пример… Джек не осуждал его. Тот лишь сделал то, на что другие не решились.       — «Ты выжег в себе всё человеческое… но что теперь скрывается в внутри? — мысленно обратился Джек к тени бывшего друга. — Остался ли там разум — или же сама сила свела тебя с ума?»       Безусловно, испытания травами, которые Джек прошёл в юности, выполнили своё дело. Они трансформировали его тело, сделав способным выдержать то, что сломило бы обычного человека. Но Джеку этого показалось мало. Он хотел большего. Не просто быть сильным — он хотел стать сильнейшим. И тогда он пошёл дальше, туда, где даже самые отчаянные останавливались.       Он провёл рукой по флаконам на поясе — стекло, холодное на ощупь, скрывало внутри жидкость, которое годами жгло его изнутри, как адское пламя. Это зелья, этот яд, который он вливал в себя днями и ночами, чтобы стать сильнее, быстрее, выносливее. Оно превратило его в того, кем он желал стать, но цена была высока. Каждый глоток оставлял после себя шрамы, невидимые глазу, но от этого не менее глубокие.       Но это было ещё не всё.       Чародеи, с их холодными глазами и бесстрастными лицами, ломали его кости, чтобы срастить их заново — делая их длиннее, крепче. Боль, ставшая спутницей, как преданная, хоть и нелюбимая жена. Она не покидала его ни днём, ни ночью, напоминая о цене, которую он заплатил за свою силу.       Гектор выбрал немного иной путь, но цель была той же — стать больше, чем человек. И разве это не достойно если не уважения, то хотя бы понимания?       «Сила, — подумал Джек, вдыхая кислый запах топи. — Она всегда требует платы. Мы оба заплатили частичкой человечности. Но кто же из нас заплатил больше?»       Болото встретило его тихим хором — скрипом старых деревьев, бульканьем пузырей, поднимающихся из мутной воды, шелестом камышей, что терлись друг о друга, будто перешёптывались.       Грязь чавкала под копытами, липкая и тягучая, обвивая ноги коня, словно пытаясь утащить его вглубь. Джек слез с седла, бросил поводья на низко склонившуюся ветку. Гудо стоял неподвижно, лишь его уши нервно дёргались, улавливая каждый шорох.       Джек двинулся вперёд, ступая по едва заметным тропам, что змеились сквозь болотную топь. Туман, густой и тяжёлый, обволакивал кожу, оседая на ней холодной сыростью. Ветви деревьев, скрюченные и узловатые, словно руки мертвецов, цеплялись за его плащ.       Он шёл навстречу с тем, кто, как и он, отверг всё ради могущества. Но если Джека сила сделала охотником, то Гектора — добычей. Ирония? Нет. Просто закон природы. Сильные пожирают слабых, а ещё более сильные приходят за ними.       Он вытащил серебряный медальон с изображением медвежьей головы. Тот лежал в его ладони холодным и безмолвным, лишь слегка подрагивая, будто чуял что-то впереди. Но что это могло быть? Гектор? Или, может, поблизости бродят накеры?       Вопросы оставались без ответа, но Джек знал: сейчас это не имело значения. Он привык действовать, а не размышлять. Сняв с пояса три флакона, он взглянул на их содержимое — жидкость X4, густая и мутная, словно сама тьма, заключённая в стекло. Её создал безумный алхимик, тот самый, что однажды напоил ею Джека, превратив его в живую гору мышц и ярости. С тех пор X4 стала его оружием, его проклятием и спасением.       Джек не колебался. Один за другим он опрокинул флаконы, чувствуя, как жидкость растекается по его телу, разжигая огонь в жилах. Мускулы напряглись, кожа загорелась внутренним жаром, вены вздулись, а в глазах вспыхнул звериный блеск.       Он был готов.       Джек шагнул вперёд, его сапоги с хлюпаньем вырывались из липкой грязи, оставляя за собой глубокие следы. Болото молчало, но это была не просто тишина — это была затишье, что предшествует рыку. Краем глаза он уловил движение: в камышах мелькнула тень, скользкая и быстрая, как рыба в мутной воде. Затем ещё одна — между кривыми деревьями, чьи ветви скрючились, словно в предсмертной агонии.       Медальон на его груди задёргался, резко и нервно, словно крошечное сердце, бьющееся в такт надвигающейся беде. Джек замедлил шаг, рука сама потянулась к рукояти меча, привычно обхватывая её, как старого друга. Он знал, что это не просто тени.       Накеры.       Они были здесь, окружали его, прячась в тумане и среди гнилых коряг. Их бледные, скользкие тела сливались с грязью, а огромные глаза сверкали в полутьме, как огоньки. Они не нападали сразу — они ждали, выжидали, словно зная, что их добыча уже в ловушке.       Джек остановился, медленно поворачивая голову. Камыши шевелились, вода булькала под ногами невидимых существ, и каждый звук, каждый шорох слышался криком предупреждения. Он встал в стойку, меч в его руках казался продолжением тела — тяжёлым, грубым, но смертельно точным.       — Ну, твари, — голос его звучал как скрежет стали. — Вы ждали? Так вот он я.       Накеры зашевелились, их тени сгустились, и воздух наполнился низким, хриплым рычанием.       — Давайте же, — прошептал он. — Покажитесь.       И болото взорвалось движением.       Туман разорвался, как ткань под когтями, и из него вырвались фигуры — низкие, сгорбленные, с кожей, покрытой слизью. Их когти блестели, как обсидиан, а зубы, острые и кривые, обнажились в беззвучном рыке.       Джек не дрогнул.       Его меч, огромный и неумолимый, взметнулся в воздух, рассекая туман с такой силой, что казалось, будто само болото содрогнулось. Лезвие, широкое, как ладонь, сверкнуло, и первый накер даже не успел вскрикнуть. Меч прошёл сквозь его тело, как через гнилую древесину, разделив тварь пополам. Туловище и ноги разлетелись в разные стороны, а внутренности, тёмные и вязкие, брызнули на грязь.       Болото больше не молчало. Оно завывало, рычало и шипело, как живое.       Накеры лезли из грязи, как черви после ливня. Их когти скребли по стали доспехов Джека, оставляя царапины, но не боль.       Меч Джека гудел, рассекая воздух, и с каждым ударом тусклое лезвие оставляло за собой веер черной крови. Кости и клочья плоти — всё смешалось в адском танце. Но даже в этой бойне, среди воя тварей и хлюпанья грязи, его ум цеплялся за прошлое, как пьяница за бутыль.       «Слабость — твоя суть», — голос того, кого он ненавидел, пробился сквозь годы, впившись в висок ледяной иглой. Юдзиро Ханма. Не человек — природная катастрофа в людском теле. Его отец. Человек, который был не просто врагом, а воплощением всего, что Джек поклялся уничтожить.       Ещё один накер прыгнул с ветки кривого дерева. Когти, острые и изогнутые, целились прямо в шею ведьмака. Но Джек не уклонился. Вместо этого он рванулся навстречу, и его челюсти сомкнулись на горле твари. Кости хрустнули, как сухие прутья, кровь хлынула в рот — густая, отдающая медью. Он вырвал глотку, отшвырнув обезглавленное тело в трясину.       И вот, в один миг, словно проклятое видение, перед ним разверзлась картина: он лежал, распластавшись на песке, беспомощный, как раздавленный щенок. Каждый вздымающийся бок отдавался острой болью — рёбра были переломаны, словно сухие ветки. Тёплая кровь сочилась из разорванной губы, медленно смешиваясь с пеплом его поражения.       Над этим жалким зрелищем возвышался Юдзиро. Его тело — не творение природы, а изделие какого-то безумного бога, забывшего о милосердии. Каждый мускул выглядел высеченным из мрамора, каждая жила — натянутой, как тетива. Но страшнее всего были глаза — холодные, бездонные пропасти, в которых не было ни ненависти, ни гнева. Только бесконечное, всепоглощающее презрение. Презрение к слабости, к тому, что он считал фундаментальным изъяном мироздания.       «Я не слабый, — рычал он внутри, но голос Юдзиро звучал громче: — Твое тело, твои движения, боевой дух — все поддельное».       Он выплюнул клочья плоти накера и шагнул вперёд, заставляя тварей пятиться. Его грудь ходила ходуном, плащ был изорван, а доспехи покрыты слоем крови. В горле стоял вкус пепла — то ли от зелий, то ли от неутолённой ярости.       Болото замерло, будто огромный хищник, затаивший дыхание перед прыжком. Джек стоял, опираясь на зазубренный клинок. Его пальцы сжимали рукоять в конвульсивном спазме — но это была не усталость. Это было что-то глубже.       — Поддельное… — прошептал он, и слово обожгло изнутри, как расплавленный свинец, залитый в открытую рану.       Накеры уже бежали, но их вой ещё висел в воздухе, смешиваясь с шепотом давно забытых слов. Эхо, которое не хотело умирать.       Джек замер. Воспоминания нахлынули, как прилив: Сэмюэл, его приёмный отец, старик с лицом, похожим на потрёпанный пергамент. Тот самый, что прятал его от правды за стенами церкви, в тени распятий.       «Месть — это огонь, мальчик, — говорил он, поправляя очки. — Сначала согревает душу, потом сжигает дотла».       Тогда Джек лишь усмехнулся. Теперь же чувствовал, как пламя лижет его изнутри, выжигая всё, кроме звериного оскала и одной навязчивой мысли.       — Ну и чёрт с ним, — хрипло выдохнул он, сплюнув в трясину кровавую слюну.       Долгая жизнь? Мирские радости? Человечность? Он давно обменял это всё на одну-единственную монету — шанс. Шанс доказать, что может превзойти того, чья кровь текла в его жилах. Не в богатстве, не в славе. В том, что было их общей болезнью, их проклятием и единственным языком, на котором они могли говорить — в абсолютной, безжалостной силе.       Если его тело не выдержит, если он падёт, так и не достигнув цели, — значит, он был никчемным мужчиной. Но пока он дышал, пока его сердце билось, пусть даже с перебоями, насквозь пропитанное алхимией, он шёл вперёд. Шёл, поставив на карту собственную жизнь.       Джек оскалился в ухмылке, в которой не было ни радости, ни надежды — только ожесточённое принятие. И сделал шаг. Потом ещё один. Навстречу судьбе, которая могла быть только одной: триумфом или смертью. Третьего не дано.