Hyung

Оказывается, шум поезда может стать отличным фоном для меланхоличных мыслей, в которых нет-нет да проскользнет капля жалости к себе. Но Хёнджин ее тут же отгоняет, как надоедливую букашку, потому что знает — от этого только хуже. Никто не придет и не спасет его, поэтому не стоит тратить время на размазывание соплей по унылой роже, надо брать себя в руки и что-то делать, даже если единственное, чего действительно нестерпимо хочется — выйти из поезда, лечь на рельсы и ждать следующего. Куда он едет и зачем? Ему некуда возвращаться. От старого дома дедушки в трущобах вряд ли за эти два года что-то осталось, кроме разворованного нутра и прогнивших досок. В столице, в квартире родителей, ему и вовсе никогда не было места, он даже адреса их не знает. Хёнджина никто не ждёт, никто не любит. Он никому не нужен. Ему нигде нет места. Уже давно не обидно. Уже давно нет злости. Есть лишь горькое смирение. И всё же… И всё же даже на этой проклятой земле у тотально одинокого Хёнджина есть человек, которого бы он хотел увидеть. Даже не увидеть, нет. Лучше не надо. Не хочется поднимать мутную тину со дна души, под которой лежат осколки его чувств. Но хотя бы узнать, как у него дела, как он живет. Закончил ли университет? Стал ли юристом? Переехал ли в большой город? Прошло полтора года с их последней встречи, а кажется, будто между ними пропасть в десятки лет пролегла. Хёнджину хочется верить, что единственный человек, за которого он волнуется, за которого болит душа и по которому тоскует сердце, счастлив. Мысль об этом горько-сладкая. Как и каждое из великого множества воспоминаний о нем. — Вот ты балбес, — вздыхает восьмилетний мальчишка, снимает потасканную кепку и надевает ее на голову скуксившемуся Хёнджину. Ему пять вообще-то, плакать уже стыдно, но сбитые коленки горят невыносимо. — Ты почему опять шнурки не завязал? Я же тебя учил… — ворчит, но садится на корточки и принимается завязывать ровные узелки на посеревших от дорожной пыли кроссовках младшего. От усердия даже кончик языка высунул. — Сейчас ко мне пойдем, попросим у мамы обработать. Хёнджин послушно кивает, знает, что сам виноват. Чан и впрямь учил его шнурки завязывать много раз, да только у Хёнджина терпения не хватает никогда, он непоседа с моторчиком в одном месте, куда ему эти ваши узлы. Намного проще впихнуть шнурки внутрь кроссовок, обуть их и полететь навстречу приключениям и шалостям. Да только шнурки, заразы такие, иногда устраивают подлянки, вылезая наружу, пока мальчишка не видит, и становятся виновниками аварий. Мелкий Хван терпеливо ждет, пока друг расправится с вероломными веревками, а руки так и тянутся к кудрявому облаку, маячившему перед лицом. Но Чан его планы рушит, заканчивая и поднимаясь, ловит шаловливые пальцы рядом со своими волосами и качает головой, как уставший взрослый. — Куда ты свои грязные лапки тянешь, хорёк мелкий? — Не хорёк я! — Еще какой хорёк, — продолжает дразниться Чан, усаживая младшего на спину, и медленно идет в сторону серого четырехэтажного дома. У семьи Бан двухкомнатная квартира на крыше, и Хёнджин обожал приходить в гости к другу, чтобы с высоты пялиться на трубы далеких заводов с одной стороны и горы — с другой. Мама Чана работала медсестрой и всегда держала дома запас пластырей с роботами и супергероями, а отец был пожарным. Суровый мужчина, скупой на эмоции, но добрый. Жили небогато, но для Хвана, обитающего в старом скрипучем доме с родителями и дедушкой, квартира Чана казалась императорскими хоромами. — Самый настоящий хорёк! — А ты… А ты… — захлебывается возмущениями младший и стискивает ручонками шею хёна крепче, чем требуется. — А ты волчара позорный! — С чего это? — хрипит задушено Чан. — Потому что нос большой! И уши! — Ах ты… мелкий! — Чан резко подкидывает сидящего на спине Хёнджина, а потом щекочет под коленками, от чего тот начинает визжать и дёргаться, утаскивая их обоих в колючие кусты на обочине. Мама Чана потом обрабатывала ранения уже на обоих. Хёнджин тихо, чтобы не беспокоить соседей, фыркает, вспоминая, как они сидели друг напротив друга за столом, обклеенные пластырями с роботами после столкновения с колючками, и наперегонки ели суп госпожи Бан. Ему кажется, что он до сих пор чувствует его фантомный вкус на кончике языка. В детстве всё было так легко и беззаботно, даже в трудные времена. Если бы Хёнджин знал, какая она — взрослая жизнь, никогда бы в сердцах не произносил желание поскорее вырасти как самое заветное. Хёнджину девять. Он медленно бредёт по серым улочкам, стуча палкой по кустам, вымещает на них свою детскую злость и обиду. Старые низкие дома сменяются серыми многоквартирниками, но парнишка идёт дальше. Пинает всё, что попадается под ногу, и взмахи палкой становятся всё агрессивнее, сбивают с деревьев не только листву, но и мелкие ветки. Возле недостроенного и заросшего торгового центра он швыряет палку так далеко, как только может, и надеется, что она достигнет цели, прилетит отцу в лоб, и у того в голове все детальки встанут на место. — Эй, хён! — запыхавшийся после бега по длинным лестницам, опутанным плющом и сорняками, Хёнджин влетает в святая святых хёна, третий этаж недостроя, куда старшие ребята давно притащили несколько старых диванов, каких-то столов, комодов и даже стащили вендинговый автомат, который давно опустел. Бан Чан сделал из него причудливый светильник, хаотично напихав внутрь старые LED-ленты. Старший, как всегда в это время, обитает здесь, ждет бестолковую шпану, чтобы вбить в их головы хоть немного школьных знаний. Если бы не Чан, с десяток парней в их богом забытом районе давно бы вылетели из школы за неуспеваемость. И Хёнджин тоже. — Что случилось, мелкий? — Чан приподнимается на диване, на котором лениво валялся, играя на телефоне, и осматривает замершего тощего пацанёнка. Такого бы кормить до отвала и держать в тепле. Его даже толкать не надо, чтобы сломать — одного неосторожного слова будет достаточно. Выражение лица явно говорит о том, что Хёнджин пришёл на полчаса раньше вовсе не потому, что внезапно воспылал желанием учиться. — Опять предки? — устало спрашивает и немного двигается, освобождая на диване место. Хван шмыгает носом, кивает и, стоит Чану только приглашающе махнуть рукой, заваливается к нему под бок, сворачивается клубочком, вдыхает запах старшего и успокаивается. От хёна всегда пахнет солнцем, стиральным порошком и выпечкой. От него пахнет домом и родительской заботой. — Опять они скандалят. Мать побила посуду, — жалуется младший, жмется ближе, рукой хватается за рубашку Чана, будто в поисках защиты и опоры. — Дед сказал, что выгонит их. Достали… Чан его слушает молча, только успокаивающе поглаживает по спине. Казалось бы, у них разница всего в три года, Чан сам еще ребенок, но почему-то бесконечно мудрее и ведет себя как взрослый. Приятный взрослый. — Хочу поскорее вырасти и уехать! — Хёнджин жмурится от того, сколько силы и жгучего, искреннего желания вложено в эти слова. — Не спеши, мелкий, — мудро отвечает Чан и треплет его волосы на затылке. Из-за работы родителей он часто предоставлен сам себе, давно уже повзрослел и стал самостоятельным, даже если до сих пор заключен в теле ребенка. — Взрослым ты будешь долго, а вот ребенком стать снова не получится. Придется самому готовить еду, оплачивать счета, работать… Жениться даже. На игры времени уже не будет. Хёнджину стоило послушать его тогда и насладиться каждым мгновением беззаботного времени, ускользающего с невероятной скоростью.

✦✦✦✦✦

Третий этаж недостроенного торгового центра стал их убежищем. Сколько те стены видели и слышали, никто никогда не узнает — Хёнджин, уезжая, поджёг его. Сгорело всё: мебель, забытые тетради, пожелтевшие журналы и книги. Всё. Даже давно опустевший аквариум оплавился. Чан, провожавший его в тот день, рассказывал об ущербе тихим хриплым голосом, с нотками горечи, не догадываясь, что виновник происшествия стоит напротив него. Зато остались воспоминания, хотя лучше бы тоже сгорели. Тогда Хёнджин смог бы начать с чистого листа, новым человеком. Но что-то ему подсказывало, что и этот новый он совершил бы ту же самую ошибку. Их личный постапокалиптический мирок на третьем этаже бетонного рая, где можно было представить, что всё человечество погибло и остались только они. И пусть на других этажах всегда собирались школьники, бандиты, сатанисты, алкоголики и кто только не, на третий этаж никто не лез, будто таблички «Не входить», повешенной на цепи Бан Чаном поперёк лестницы, действительно оказалось достаточно. Хёнджин склонялся к тому, что все просто знали о том, что там обитает Чан, и обходили стороной из уважения к его отцу, успевшему стать местным героем. Иногда к ним присоединялись другие ребята, но чаще всего они находились там вдвоем. Учились, играли, слушали музыку, разговаривали и просто подолгу молчали, ведь тишина между ними никогда не была неудобной. — Эт чё? Нахрена сюда кто-то рыбок приволок? — возмущается Хван, а сам глаз отвести не может от красивых переливов золотой чешуи. День такой же, как и сотни других до него, выбивается из привычного присутствием аквариума на столе. — Я принес. Госпожа Чхве хотела их выбросить. — И ты пожалел… — вздыхает Джинни. Доброта хёна порой играла против него. — Ага… — тихо отвечает старший, с восхищением наблюдая за новыми обитателями их убежища. Джинни уже плевать на рыбок. Он смотрит только на лицо Чана, которое отделяют от него две стеклянные стенки, слой воды и пара глупых жителей старого аквариума, которые даже не знают, что сегодня им спас жизнь один удивительный человек. Хёнджин тоже своего рода рыбка — Чан спасал его бесчисленное множество раз, от других, от самого себя, от темных мыслей, и ничего не требовал взамен. Вот бы еще любовался младшим так же, как этими странными пучеглазыми созданиями, но Хёнджин понимает. В нём нет ничего прекрасного. Нет ничего, чем можно было бы восхищаться. Он простой парень-подросток из трущоб, из неблагополучной семьи, у которого ничего за душой нет, в голове гуляет ветер, и кажется, словно будущее не наступит, потому и думать о нём не надо. Еще в тринадцать у Джинни начались подозрения на свой счет, но в четырнадцать он полностью убедился, что неправильный, когда увидел, как Чан отжимался в их убежище без футболки. Было жарко, душно, и пот градом лился по спине семнадцатилетнего хёна. Хёнджин застыл, не в силах оторвать взгляд от двигающихся под кожей мышц и… Нет, ниже, в сторону шорт, он смотреть не собирался, и так понимая, что собственные, обрезанные из старых спортивных штанов, позорно топорщатся в районе паха. — Эй, ты куда, мелкий? — крикнул вдогонку Чан, заметивший Хвана только когда он рванул как можно дальше от него. — Забыл купить рис! — заорал он уже с лестницы первое, что пришло в голову. Потом сидел в густых кустах неподалеку, засунув руку в штаны, потому что чертов пубертат что-то сделал с его мозгами, а может, и жара тому виной — последние контакты поплавились, и быть теперь Хёнджину дебилом до конца его дней. Идиотские мысли, впрочем, никак не помогали унять возбуждение, и пришлось справляться с проблемой прямо там, в кустах, едва удерживаясь от того, чтобы не разбить голову от стыда. Он потом Чану в глаза еще долго смотреть не мог. Такие ситуации повторялись много раз, а Хёнджин понимал, что все больше тонет в человеке, которому о своих неправильных и постыдных чувствах сказать никогда не сможет. Потому что они друзья. Потому что Чан уже взрослый, он скоро школу закончит и уедет учиться в университет. Потому что у Чана каждый месяц новая девчонка, но в убежище он их не водит, и Хван узнает о свиданках хёна лишь от болтливого Чанбина. Хёнджин ревновал, дулся, клялся себе, что в убежище больше ни ногой, а потом получал сообщение от Чана «Мелкий, придешь?» и бежал, как в детстве, не завязав шнурки. Падений он больше не боялся, ведь казалось, что ниже ему падать просто некуда и разбитые коленки не могут причинить больше боли, чем раз за разом разбивающееся юное сердце. Быть не таким чертовски страшно и одиноко. Раньше он мог поделиться с Чаном чем угодно и впервые оказался в ситуации, когда старший стал последним человеком, которому Хван был готов открыть свой самый страшный секрет. Он даже мысли не допускал, что когда-либо признается лучшему другу, что хочет целовать не девчонок из школы, а его, своего хёна, который с ним с самого детства. Что его не привлекают мягкие фигуристые тела девушек и слюни он пускает на сильные мышцы и увитые венами мужские руки. Что от мысли о нормальных отношениях его тошнит. Однако не всё было ему подвластно, а уж сохранить свою тайну в период активного полового созревания и вовсе было невозможно. Хёнджину пятнадцать, Чану восемнадцать. Старший немного выпил и совсем подобрел, разрешив и Хвану присосаться к бутылке пива, чем тот тут же воспользовался. О чём-то поспорили, начали возиться на старом матрасе, дрались отсыревшими пуховыми подушками, пока перья не полетели во все стороны. Два идиота. Так и не скажешь, что разница в возрасте есть, ведь Хёнджин, как и мечтал, слишком быстро повзрослел. Они борются в шутку, смеются. Джинни щекотно от касаний Чана и до безумия горячо. Внизу живота всё поджимается, а организм, ведомый гормонами, слишком остро реагирует на малейшие касания. Хёнджин весь подбирается, пользуется тем, что Чан ослабил хватку, и переворачивает их, усаживаясь на бёдра старшего, и тут же замирает. Чан всё ещё продолжает смеяться, не замечая перемену в настроении мелкого. Тот сглатывает шумно, выдавливает из себя смех, а сам скользит вверх, чтобы сесть чуть выше, но так, чтобы движение выглядело случайностью. Джинни обводит взглядом яркую улыбку, ямочки на щеках, острый кадык, широкую грудь, обтянутую футболкой, которую видно под распахнутой курткой. И снова поднимает взгляд вверх. — Всё нормально? — Чан замечает притихшего парня, и улыбка медленно стекает с его лица, а Хёнджину хочется удержать ее кончиками пальцев, продлить момент беспечной радости, но уже и правда поздно. Он не понимал, что опустил голову слишком низко, пока не коснулся кончиком носа чужого, немного холодного из-за осенних ветров, гуляющих по этажу через дыры несостоявшихся окон. Бан Чан больше не улыбается. Он смотрит серьезно в поплывшие глаза напротив, ждет, что сделает или скажет Джинни, а сам, застыв, хранит молчание. Лишь расширенные зрачки выдают его неправильные и тщательно сдерживаемые желания. Первое столкновение губ настолько легкое, что можно выдать за случайность, и оба понимают, что именно так и стоит поступить. Но Хёнджин хватается пальцами за лицо Чана и прижимается сильнее, собирая дыхание обветренными губами с чужих, тёплых и мягких. Для пятнадцатилетнего мелкого это первый поцелуй. Для Чана — чёрт знает какой по счёту, но для обоих ощущается одинаково сильно, будто молния прошивает всё тело насквозь, оставляя на месте двух глупых парней лишь горстку пепла. Чан старше и умнее. Чан сильнее и должен это прекратить, но почему-то не находит в себе сил и желания. Поднимает руки, обхватывает Хёнджина, вжимает в себя сильнее, выбивая полувздох-полустон, который тут же ловит на чужих губах и ворует вместе с самым первым поцелуем. Скользит языком по податливо распахнувшимся губам, ныряет глубже, хмурится от неумелого и робкого касания чужого языка к его — напоминание о неопытности бьёт по голове, в которой уже давно все стоп-сигналы мигают и сирены вопят. Хёнджин вплетает тонкие пальцы во взлохмаченные кудряшки, жмётся ближе, хотя ближе уже и некуда, шумно дышит носом, повторяя за старшим движения, и дрожит от переполняющих эмоций. Руки Чана пробираются под куртку, сжимают талию до синяков, но Джинни нравится, он совсем по хёну растекается, стремясь соприкоснуться каждой частичкой тела. Своим возбуждением через слои одежды чувствует чужое, ответное, и тихо стонет, жмурясь, когда сжимается сильнее. Наслаждение портит только надоедливая мысль, что без алкоголя Чан никогда бы ему не ответил. Всё заканчивается так же быстро, как и началось. Старший внезапно мягко, но настойчиво отталкивает Джинни, и тот разочарованно падает на матрас рядом. — Извини, — задушено выдыхает Чан и с силой трет лицо, будто кожу с себя снять пытается. — Извини… — За что ты извиняешься? — безжизненным голосом спрашивает Хёнджин, глядя в бетонный потолок. — За то, что я тебя поцеловал? Забудь, — он решает капитулировать раньше, чем хён начнет приводить разумные доводы, почему вот такое между ними — неправильно. К чёрту его нотации, он и сам прекрасно знает почему, но меньше чувствовать это знание не помогает. — Мы просто напились, так что давай забудем, — ему совсем хреново. Внутри что-то с громким хрустом ломается, и Джинни тошнит. Он чувствует прожигающий взгляд на своем лице — Чан не сводит с него глаз и молчит около минуты, которая кажется бесконечной, а потом отворачивается. — Хорошо, — единственное слово достроило стену между ними, которая с того дня становилась всё толще и прочнее. Хёнджин бы хотел сказать, что умирал от боли, но это не так. Он просто стал пустым, словно внутри него случился пожар и пожрал всё — и хорошее, и плохое, оставив после себя лишь выжженную землю. Хван читал, что после сильных пожарищ природе нужно не меньше двух сотен лет, чтобы восстановиться, но вот беда — люди столько не живут. Как и рыбки, которых неделю спустя сожрали бродячие кошки.

✦✦✦✦✦

Потом они все же поговорили. Чан получил стипендию в государственном университете — чем никого не удивил совершенно — и не мог оставить между ними недосказанность, как он сам сказал. Он тогда вообще много говорил, путано. Торопился, словно боялся передумать, в глаза если и смотрел, то с чувством вины, будто к тому поцелую младшего сам принудил. — Ты же понимаешь, что нам нельзя? — спросил он в конце, взглядом умоляя понять. — Мы не в том мире живем. Знаешь ведь, что будет, если кто-нибудь узнает… Младший соглашается с ним, кивает. Даже улыбка выходит естественной, а объятья на прощание исключительно дружеские, хоть и крепкие до боли. — Будь осторожен, очень тебя прошу, не светись, — шепчет напоследок старший, прижимает сильнее и тут же отпускает, чтобы, не оборачиваясь, войти в вагон. — И ты береги себя, хён, — тихо говорит в спину Джинни. Судя по тому, как вздрогнули широкие плечи, слова все же достигли ушей адресата.

✦✦✦✦✦

Родители уехали на заработки в столицу, оставив сына на дедушку, пообещали забрать его, когда устроятся. Хёнджин и сам не понял, то ли ему стало обидно от ощущения брошенности и ненужности, то ли он испытал облегчение, ведь теперь некому будет закатывать скандалы и бить посуду. В доме наконец-то стало тихо, и Джинни почти не ходил в убежище, которое без Чана и убежищем-то быть перестало, проводя большую часть времени дома за уроками — он ясно понял, что если хочет выбраться отсюда и чего-то добиться, надо учиться. Тем более дедушка совсем сдал, и большую часть домашних забот Хёнджин взял на себя. Иногда выбирался с Чанбином и Сынмином погулять, но с ними он чувствовал себя третьим лишним, не врубаясь в их шуточки «для своих» и не разделяя их интересов. Раньше Чан был связующим звеном их разношерстной компании, но без него компания друзей распалась, в очередной раз доказывая, что хён не просто хороший человек и прекрасный друг — он та самая деталь конструктора, на которой держатся все остальные. Хёнджин чувствовал жизнь лишь когда Чан приезжал домой. Каждый раз что-то в старшем менялось, и Джинни боялся, что чужой город проглотит однажды последнюю частичку его Чана, а выплюнет кого-то, кого он не знает. Чужак. Незнакомец. Вот кого однажды боялся увидеть Хван в родных чертах. Чем старше и мужественнее Чан становился, тем сильнее сжималась широкая челюсть, тем реже показывались кокетливые ямочки на щеках, тем суровее становился взгляд. Каждый раз, приезжая на каникулы домой, Чан привозил подарки Хёнджину — недорогие безделушки, теплые толстовки, удобные футболки, кроссовки. На восемнадцатилетие и вовсе приволок дизайнерскую кепку («Хён, ты ограбил кого-то или шуга дэдди себе завел?»). Джинни радовался каждому, тщательно хранил и оберегал, а Чан, наблюдая за ним, и сам скупо, но искренне улыбался с довольным блеском в глазах. Оба успешно делали вид, что между ними была только дружба и никаких глупостей. «Глупостей». Называть свои чувства «глупостями» неуважительно, но Хван вообще шпана дворовая, откуда ему знать про уважение. Приятный женский голос сообщает название станции, и Хёнджин встает, достает свою сумку с полки и движется к выходу, чувствуя волнительную тошноту и внутреннюю дрожь. Может даже, ему немного страшно перед лицом неизвестности. Последний раз, когда он стоял на этом перроне, рядом был Чан, а сам Хёнджин был настолько опустошен, что даже не попрощался толком. Родители, конечно же, за ним не приехали. Более того, ни разу к себе не брали, даже когда нашли работу и обустроились в Сеуле. Ведь у них родилась дочь, и Хёнджину рядом с ними снова не было места. Новости о появлении сестры он воспринял… никак. Ему было все равно. Да и на родителей тоже. Он ничего от них не ждал и пытался строить свою жизнь, исходя из того, что уже имел, а не из пустых обещаний безответственных взрослых. Подтянул предметы и пусть на университеты даже не заглядывался, но у него были на примете училища, где можно было получить хоть какую-то профессию. Подрабатывал после школы в магазине, помогая разгружать товар. В тот день он как раз получил на электронную почту письмо о поступлении, бежал домой, чтобы обрадовать старика, по пути купив мяса. Только хорошие новости сообщать было уже некому. Похороны почти полностью оплатили родители Чана, который тоже примчался, когда мать рассказала ему о смерти дедули Хвана. Мать и отец Хёнджина не приехали, сославшись на занятость, перевели какую-то смешную сумму только, но и на том спасибо. Для Хёнджина те дни слились в комок тумана, он их даже не помнил толком, не замечал, что за ним молчаливой тенью всегда следовал Чан, будто боялся, что младший совершит какую-нибудь глупость. Ловил, когда тот спотыкался. Терпеливо усаживал и завязывал шнурки, как в детстве. Заставлял есть, кормил чуть ли не с ложечки. Даже в душ его запихивал и мыл, после заботливо высушивая волосы. Если бы Джинни тогда был в себе, он бы точно краснел, как смущенная девица. Вот только ему было все равно. На третий день Чан принес соджу, и Хёнджина, когда алкоголя в крови стало предостаточно, прорвало — он впервые заплакал. Держался, когда нашел тело старика в его любимом кресле, держался во время подготовки к похоронам, держался во время церемонии. Держался, когда на следующий день попытался пойти в школу, будто ничего не случилось, да только Чан остановил и вернул домой. А теперь рыдал в полный голос, отвратительно пуская сопли и слюни и тут же размазывая их уже насквозь промокшими рукавами старой толстовки. Старший его не останавливал, не говорил слова утешения. Только держал крепко в своих руках и качал, как маленького ребенка, прижавшись щекой к взлохмаченной макушке. — Что собираешься делать дальше? — самый пугающий вопрос был задан шепотом ранним утром. Хёнджин поднял опухшие глаза от чашки с мятным чаем на хёна, шмыгнул носом и пожал плечами. — Без понятия… — К началу учебного года успеешь прийти в себя? — и снова пожатие плечами, только на этот раз стыдливое какое-то. Хвану не нравилось чувствовать себя настолько слабым и бесполезным, но прекрасно понимал, что сейчас учеба — последнее, о чем он думает. И ведь надо еще на что-то жить. Одно дело, когда он подрабатывал на свои нужды, а дома его всегда ждали еда и оплаченные счета, другое дело, когда теперь придется все оплачивать самому — одной подработки будет явно мало. Чан, закусив губу, о чем-то усиленно думал, прежде чем минут пять спустя опять заговорить: — Ты думал об армии? Хёнджин нахмурился. Он понимал, почему именно такая идея пришла в голову старшему, и на самом деле для него сейчас это был идеальный выход — крыша над головой, еда и ежемесячное жалование. Да, платили очень мало, но Хёнджин неприхотливый, умел довольствоваться малым и мог бы даже откладывать. Целых восемнадцать месяцев для того, чтобы подумать о том, что делать со своей жизнью дальше. К тому же здесь его больше ничего не держало. Чан скоро уедет снова, и Хёнджин останется совсем один. Жизнь от визита до визита старшего станет кошмаром. Уж лучше армия, которая, честно говоря, пугала не меньше маячившего на горизонте одиночества. Хван боялся, что не впишется, что над ним будут издеваться, что кто-нибудь узнает, что он неправильный. И всё же… — Это хорошая идея, хён, — вымученно улыбнулся он. Кое-как закончив учебный год, Хёнджин пришел ночью в убежище с канистрой бензина, осторожно облил всё, что являлось важной частью его детских трепетных воспоминаний, а уходя, бросил спичку. И всю дорогу до дома то и дело оборачивался на алое зарево, думая лишь о том, приехал ли на тушение отец Чана и как старший отреагирует на это. Расстроится? Или ему уже давно плевать? Чан расстроился. Он стоял на перроне рядом с Джинни, сжимая челюсти от бессильной злобы. В его глазах было столько тоски, будто ночью сгорел не хлам, а его дорогой человек. — Прощай, хён, — хрипло перебил его тогда Хёнджин, запрыгивая в вагон так быстро, как когда-то сам Чан сбегал от него. Только вот старший свое последнее слово сказать прыткому мелкому не успел, оставшись наедине с проглоченным обещанием на долгие восемнадцать месяцев.

✦✦✦✦✦

Теперь Джинни стоит здесь один, смотрит перед собой, пока его обходят другие пассажиры. Он вздыхает, пытаясь собраться с мыслями и решить, куда двигаться дальше. Попытать счастья и наведаться в дом дедушки, который теперь вообще-то его, или не расстраивать себя на ночь глядя и дойти до ближайшего хостела. И то, и другое одинаково не вдохновляет. — Привет, Хёнджин, — голос, раздавшийся за спиной, хоть и стал ниже, но младший его даже через тысячу лет узнает. Его пробирает до мурашек, и хочется обернуться, пойти на поводу у радостно подпрыгнувшего сердца, но и убежать, не оглядываясь, желание не меньше. Хёнджин закрывает глаза и обречённо улыбается. Он уехал, чтобы больше никогда не видеть этого человека и не травить себе душу, а Чан должен был жить в Сеуле, работать адвокатом, встречаться с хорошей девушкой. Но вот они снова здесь, будто крепко связанные нитью, которая вернула их друг к другу.