Аллегория

В начале 80-х, когда в стране полным ходом набирал обороты экономический кризис, Союз по неизвестным обстоятельствам ослеп. Кто-то думал, что произошёл несчастный случай, кто-то – распри среди республик, но правду не знал никто, кроме самого Союза. Но он молчал. Просто поставил перед фактом правительство, никак не комментируя, игнорируя шёпот партийных членов. Красная повязка с серпом и молотом сбоку вместо привычной повязки стала скрывать истерзанные глазницы. Не было больше его строгого взгляда, выражающего недовольство, равнодушие или же гордость, благоговение. Не было в его виде больше всей той прежней суровости, опасности, хотя, казалось бы, всего одна деталь не должна изменить чей-то облик настолько кардинально. Союз, конечно же, оставался полезным государству как воплощение, в своё время Австро-Венгрия продолжал же полноправное правление. Русский всё ещё мог использовать слух, обоняние, тактильный контакт, помощь со стороны РСФСРа, но ни один из возможных способов не менял одного. Одиночество, липкий страх большого мира, чувство собственной неполноценности сковывали Союза ещё с детства, со временем он нашёл способ справиться, стать сильнее. Он прошёл через множество трудностей, что не оставляли ему никаких возможностей продолжать быть тем же наивным ребёнком, ожидающим от этого мира и общества в целом какого-то чуда. Сейчас же, когда всё, что было дорого, стало ещё дальше, находить в себе силы просыпаться по утрам становилось труднее. Отношение с семьёй, с республиками, всегда было больной темой для Советов. Их отношения никак нельзя было назвать союзом, с каждым годом всё становилось только хуже. Слепота, видимо, стала последней каплей. Никто не испытывал к нему жалости, сострадания. Союзники настораживались, раздумывая о замене лагеря – большая страна в целом находилась в тяжёлом положении. Враги ликовали, смеялись. США, определённо, щурился, пока его губы расплывались в улыбке, а руки «вежливо» предлагали помощь с тем, чтобы переступить порог. Не хотелось думать о будущем. Воплощения по природе своей особенные, их организм отличается от людского. С помощью зрения человек получает 90% информации. Остальные органы чувств у слепого обостряются, у слепого воплощения они обостряются до невозможности. Союз слышал всё. Разговоры на три этажа ниже, звуки летающих за окном мошек, биение чужих сердец. Сначала было тяжело. Потом стало проще, Союз приспособился. Перестал дёргаться от окликов, что казались невыносимо громкими, перестал чувствовать себя некомфортно на улице, кривиться от разговоров за спиной. Казалось, Союз стал видеть куда больше, когда потерял зрение. Любое колебание в чужой интонации, любое шуршание одежды, кожи, предметов – он стал понимать, знать, когда и где ему врут враги, союзники, собственные республики, правительство. Союз знал, но молчал. Он – системная единица, необходимая формальность для функционирования государства, на него самого, на его личность всем было плевать с самого начала, очевидно. Обоняние стало отменным, но не сказать, что приносило какую-либо пользу. На природе Союз бывал редко, а город пах отвратно. Правда, с этой проблемой бороться было проще, чем с другими: он использовал специальные затычки, чтобы не чувствовать противные ароматы человеческой цивилизации. Вкус воздуха ощущался на кончике языка не хуже. Восприятие яркое, будто бы никакой преграды в виде тела, кожи, слоёв мяса и мышц никогда не существовало. Чувствительность пальцев была достаточной, чтобы различать бумагу и чернила на ней. Вне работы приходилось носить перчатки. Будь воля Союза, он носил бы их и на собраниях, где огромное множество людей и воплощений так и норовили пожать его руку своими шершавыми ладонями, холодными или горячими. Нельзя же было прямо сказать важным лицам, зачастую представляющим его же собственный государственный аппарат, о том, что Союзу противно дотрагиваться до их старческой сморщенной кожи, либо же потной или липкой, случайно перепачканной в еде, сладкой газировке или в чём похуже. Русскому вообще много от чего было противно, но кому какое дело? Больше всего Совету не нравилось жать руку воплощению США, но именно с ним приходилось взаимодействовать с каждым годом всё чаще. Америка хватал цепко, твёрдо, всё минимальное чувство безопасности тут же исчезало вместе с этим властным касанием, которое сжимало будто бы не ладонь – само русское воплощение целиком. Союз чувствовал взгляд США на себе, по коже пробегали мурашки. США был до чёртиков тих, будто бы не дышал, будто бы его сердце не билось, а желудок не работал. Его дорогие туфли не издали ни звука при касании с полом, движения – не имели никакого воздушного сопротивления. Он подходил к русскому бесшумно, Союз никогда не замечал его сам, от этого становилось тревожно, от этого он ни разу не появлялся на встречах с американцем без РСФСР. Образ лица в солнцезащитных очках появлялся из слепой темноты, являясь всего лишь плодом воображения и памяти, но каким чётким и настоящим. К сожалению, у Союза не было ни возможности потрогать чужое лицо, ни желания. Сидя в своём кабинете в Кремле поздним вечером, он думал о многих вещах, пока руки изучали и подписывали предложенные документы, связанные с самыми разными реформами. Союза не спрашивали, хочет ли он их подписывать, но он обязан был быть в курсе всего, что происходит в государстве. А в государстве происходит полная разруха. Его лицо, уставшее и осунувшееся, с заметными морщинами, было похоже на застывшую скульптуру, освещаемую лишь светом уличных фонарей из окна. Сосредоточенный, он был неподвижен, сидел с идеально ровной осанкой, приподняв подбородок, лишь руки двигались в быстром темпе, перебирая стопки макулатуры. Фигура сидела среди стопок документов, никаких лишних вещей по типу сувениров, подарков или фотографий в рамках на столе не имелось. Лишь снятая с головы ушанка лежала где-то сбоку. Стены были достаточно хорошо шумоизолированны, чтобы звуки, доносившиеся от оставшихся в здании в столь поздний час, приглушались, отвлекали сосредоточенное сознание не так сильно. Вот, кажется, где-то скрипнула дверь. Возможно, этажом выше, возможно, этажом ниже, может быть, даже не здесь. Союз устал. Союзу нужен был отдых или хотя бы пару часов крепкого сна, даже у воплощений есть свои пределы. Он замер лишь на секунду, чтобы после продолжить движение своих бледных пальцев. Звук пишущей ручки успокаивал. Всё же усталость от бесчисленных суток без сна давала о себе знать, держать себя в вертикальном положении становилось всё сложнее. Совет слегка качнулся вперёд, вновь поднимая себя в идеально ровное вертикальное положение и замер. Ему показалось, или пряди его передних волос до чего-то совсем легко коснулись? Прежде чем страх и леденящее кровь чувство пронеслись по телу, правая рука Союза поднялась перед лицом и опустилось на чьё-то лицо, что всё это время находилось прямо тут, в темноте перед лицом русского, не издавая никакого, даже самого малейшего звука. Пальцы, дотронувшиеся до чужого носа, не остановились. Они спустились ниже, проезжаясь по приятной на ощупь бархатной коже, двигаясь по скуле, касаясь губ, растянутых в довольной улыбке. После рука поднялась выше, проходясь по гладким волосам, надбровной дуге, останавливаясь на мосте очков. — Что ты тут делаешь? — голос Союза был тих и спокоен, чёток, он использовал английский. США рассмеялся, негромко и беззлобно, можно даже сказать тепло, но русский никогда не ждал от этого воплощения ничего хорошего. — РСФСР пригласил меня для обсуждения некоторых дел. А тебе он, могу предположить, не сказал, — в тишине кабинета чужой голос звучал совсем не так, как обычно при других людях. Более глубокий, более интимный. Рука Союза всё так же лежала на лице американца, поэтому тому не составило никакого труда схватить русского за запястье. С глухим ударом пишущая принадлежность упала на стол. — Зачем ты пришёл сюда? Америка дёрнул его на себя, заставляя Союза привстать со своего места. — Просто захотелось посмотреть на тебя. Выдернуть конечность из чужой хватки не получилось. Союз занёс вторую руку для удара, но та прошлась лишь по пустому воздуху. Русский не мог сказать в каком месте находился США, ведь его запястье американец уже отпустил с коротким смешком. Именно такой реакции США ждал, хотел. Хотел смотреть на то, насколько Союз слаб и беспомощен перед ним, стоя на месте напряжённым, будто бы потерянным в своём собственном кабинете. Стыдно. Быть перед своим врагом таким очень стыдно. Хитрейший соперник, готовый на все ради побед своих убеждений и интересов. С США, пожалуй, было бы интересно вести дела даже несмотря на слепоту, если бы не миллионы и миллиарды жизней, которые стояли за спинами двух конфронтирующих воплощений и их союзников. Но эта гонка, эта холодная война в любом случае подходила к концу. США прижал Союза к столу сзади, за горло. Одна рука его сжала чужое бедро, вторая опустилась с шеи на поясницу, пробираясь под свитер, туда, где чувствительная кожа дрожала от любого самого лёгкого прикосновения. На ткани, скрывающей глаза, точнее, их остатки, появились еле заметные складки – Союз поморщился. От резкой смены положения голова закружилась, а звук удара головы о деревянный стол эхом отдался по черепной коробке. Он не смог среагировать вовремя и теперь был вынужден вздрагивать под прикосновениями горячих рук. Союз попытался вывернуться из хватки США, но тот только нажал куда-то в области лопаток, прижимая ослабленное долгими часами работы тело к поверхности. Желание США подчинять, унижать, властвовать достигло своего предела, выливаясь в откровенное домогательство, ещё давно. Не представлялось лишь удобного случая. Навряд ли в этой комнате останется что-либо целое, если они начнут драку. Америке повезло, что Союз был слаб. Не столько физически, сколько морально. Все эти дела полуразваленного государства, отношения с другими воплощениями и правительством, бесконечная и практически бесполезная работа – оно выматывало и истощало силы и без этого подавленного слепого русского. Тело Совета оставалось крупнее и больше США, но это не мешало иностранному воплощению наваливаться на него с преобладающей силой, сдерживать и не давать сделать что-либо по своей воле. Союз с самого начала должен был чувствовать неладное. РСФСР оставил его одного несколько часов назад, слишком подозрительно. По плану они вместе должны были сегодня заниматься кое-каким куда более важным, чем перебор бумаг, делом. Но русский не смог бы покинуть это запутанное знание сам, просить помощи у кого-то ещё не представлялось возможным. Слепой, он вообще мало что мог делать сам, его попросту не допускали, «беспокоясь» о безопасности воплощения огромной страны, мало ли, что он натворит, мало ли, его возьмут в плен и будут шантажировать правительство, мало ли... Союз стал чувствовать каждое движение США на самом глубоком уровне, как только тот перестал скрывать своё присутствие: как тот расстёгивал ширинку своих деловых штанов, как пытался справиться с одеждой самого русского, как его губы двигались, беззвучно произнося ругательства на английском, как тёмные очки съезжали по вспотевшему носу, но руки были слишком заняты чужим телом, чтобы поправить их. Америка задрал тёмный свитер Союза до уровня ключиц, штаны уже болтались вместе с трусами где-то у щиколоток. В помещении не было холодно, но русский привык ходить в тёплом, воздух коснулся его открытой кожи, неся с собой ощущение сырости, прохлады. Озноб прошёлся по каждой клеточке открытой кожи. Союз давился воздухом, прекрасно слыша своё собственное прерывистое дыхание и учащённый пульс, чувствуя дрожь стола, в который его вдавливали, и шелест бумаг, сминаемых телом. США не церемонился, двигая пальцами в тугом нутре. Слишком яркие ощущения, слишком сильная хватка на бедре, слишком близко, слишком тесно. Америка склонился над ним, опаляя ухо тёплым дыханием и шепча пошлость, после больно кусая за плечо. Больше дрожи пробегало по позвоночнику, а ком какого-то холодка опускался ниже, вызывая возбуждение. Америка вошёл в него быстро, громко, так, что вибрация прокатилась по всему телу русского. Горячий орган чувствовался глубоко в кишке, с острой и ноющей одновременно болью растягивая его стенки. США цеплялся зубами за плечо, спину так, что Союзу казалось, будто бы в него вонзаются иглы до самых-самых далеко запрятанных внутренностей, но это было лишь преувеличение от усиленной слепотой чувствительности. Зубы Америки не такие уж и острые, но сила челюсти, сжимающей кожу и мясо, всё же, была огромна. Ловкие и горячие пальцы остановились где-то под бледной грудью, над худым, но подкаченным животом. Небольшой выпирающий бугор появлялся и исчезал прямо под ладонью. Рука проехалась ниже, лаская живот. Глазная повязка слегка промокла там, где должны были находиться уголки глаз, Союз открыл рот, при этом изо всех сил пытаясь сдерживать стоны от огромного количества чувств и ощущений – хотелось сохранить хотя бы крупицы достоинства. Член США был таким влажным, рельефным, вбивался резко и быстро, пульсировал. Горячая жидкость растиралась по внутренностям с громкими пошлыми шлепками, и Союз совершенно точно соврал бы, сказав, что ему не нравится чувствовать себя мокрым и разгорячённым. Рука американца наконец спустилась ниже, к органу Союза, крепко обхватывая солидных размеров член. Русского пробила заметная дрожь. Его ладони, что держались за край стола, сжали какие-то бумаги, приводя их в негодное состояние. США кончил с достаточно громким стоном, преследуя собственный оргазм в продолжающихся беспорядочных толчках. Липкая сперма ощущалась внутри по-особенному приятно, а пустота от освободившегося прохода холодила. Америка подавил желание почесать затылок в задумчивости, когда перевернул Союза на спину. Тот запачкал сползший свитер в собственной сперме, привести русского в порядок теперь будет немного сложнее. Союз явно был недоволен, хотя окончательно пришёл в себя только после того, как США обратно нацепил не него одежду, прихлопнув по заднице. Грязь чувствовалась по всему телу, хотелось если не срочно сходить в душ, то выкинуть всю одежду к чертям собачьим. Руки США всё ещё продолжали гулять по телу, а губы – шептать какие-то слова, в смысл которых Совет не вдавался. Его интересовало другое. Звук шагов в коридоре, что приближался с каждой секундой к двери его кабинета, кабинета, где он сейчас находился с… воплощением Соединённых Штатов Америки. Дверь открылась с тихим скрипом. — Россия, ты немного не вовремя, — Америка, казалось, был серьёзен. Союз стоял к двери спиной, США – прямо перед ним, прижимая еле стоящего на ватных ногах слепого мужчину к себе. РСФСР, одетый в дорогой официальный костюм, замер. Он не думал о странности положения двух мужчин. Все его мысли заняло чувство вины перед отцом, он не должен был знать о личном визите США в Москву.