dr. seo's orders

Сынмин думает, что это карма. В каком-то смысле. Вселенная просто смеётся им в лицо. Как будто говорит: у вас двоих в жизни нет настоящих проблем, поэтому вы их себе придумываете. Ладно, вот вам настоящая. Минхо чувствует себя виноватым — ничего нового. Сынмин просто устал. Тоже ничего нового. Поломка машины в полночь да ещё и посреди леса — отличный способ «укрепить» их и без того хрупкие отношения. Всё нормально. Они выживут. Ну, если их не сожрёт медведь. Или волк. Или лиса. Хотя лисы вроде не едят людей? А вот медведь или волк — вполне. Минхо уверяет, что так близко к дороге их быть не должно. Он предложил Сынмину занять машину и переночевать там. Это глупо — даже если откинуть передние сиденья, он всё равно не поместится, он слишком высокий. Минхо просто самопожертвенный идиот. Сынмин знает, что тот чувствует вину не только за машину, но и за саму идею этого похода. Но спать самому в машине и оставить Минхо одного в палатке? Ни за что. Если уж медведь или волк нападёт, то пусть забирает их обоих. И вот они здесь — в одном из вариантов Сынминова ада. В палатке, на надувном матрасе, который Минхо слишком долго надувал и категорически отказался от любой помощи. А еще они делят один спальный мешок, потому что решили, что так будет теплее, чем спать в отдельных. И безопаснее, по мнению Сынмина, хотя он не уверен, что это сильно поможет, если дикий зверь вдруг решит отужинать ими. Но какая разница. Всё равно приятно чувствовать тепло Минхо рядом. Минхо лежит, дожидаясь, пока Сынмин закончит мазать руки кремом. Протягивает тюбик Минхо, растирая костяшки пальцев. Минхо пару раз моргает, глядя на него, потом молча качает головой. Если бы они сейчас ссорились, Минхо сказал бы: серьёзно? Даже тут ты не можешь пропустить свою рутину? И Сынмин бы ответил: и что? Раз уж мы попали в такую неприятную ситуацию, мне теперь стать дикарём? Я даже не помылся, мне нужно сделать хоть что-то. Минхо бы фыркнул, показывая свои милые заячьи передние зубы, и Сынмин на мгновение забыл бы, что раздражён. Минхо сказал бы, что это больше, чем просто «неприятная ситуация», а Сынмин ответил бы, что прекрасно это понимает, учитывая, что он замерзший, голодный, злой и уставший, но он пытается не раздувать проблему, чтобы хоть немного успокоить Минхо. Минхо сказал бы, что его не нужно жалеть. Сынмин ответил бы, что просто хочет его поддержать. И так далее, и тому подобное. В последнее время они ссорятся так часто, что Сынмин уже может предсказать их точный диалог. Но сейчас, похоже, оба слишком устали, чтобы снова открывать этот ящик Пандоры. Или Минхо чувствует себя настолько виноватым, что не хочет лезть с упрёками, когда Сынмин просто пытается найти хоть немного комфорта в этой отвратительной ситуации. Минхо знает: Сынмин — человек привычек. А ещё он никогда в жизни не спал ни на чём, кроме нормальной кровати, и точно не думал, что в 33 года это изменится. Сынмин закрывает крем, довольный, как кожа его впитывает. Залезает в спальник и думает, как же будет болеть шея утром. Если, конечно, они доживут до рассвета. Они рядом с кемпингом, наверняка утром кто-то проедет мимо. Минхо лежит на спине, уставившись в потолок палатки. Сынмин тоже смотрит. Она приятного бежевого цвета. — Хён. — Мм? — Это не твоя вина. — Ммм. — Правда. Минхо вздыхает. В спальнике тесно, особенно с их широкими плечами. Сынмин тоже вздыхает. Он прижимается к Минхо всем телом. И это всё равно скорее приятное чувство, чем раздражающее, хотя Сынмин предпочёл бы, чтобы это произошло в нормальной постели. — Уверен, Чанбин скажет мне то же самое, когда мы расскажем ему. Доктор Со. Или просто Чанбин — как они начали его называть между собой по мере того, как больше узнавали о нём. Их семейный терапевт. Умный, внимательный, эмоционально чуткий. Всё то, что можно ожидать от психотерапевта. Терпеливый, но не нянчится. Честный. Немного громкий. И невысокий. Мускулистый. Не то чтобы это важно. Просто для полноты образа. Он предложил им отправиться в поездку. Минхо сказал, что чувствует себя… нет, не «в ловушке». Скорее зажатым в их браке. Сынмин слушал, потому что так они поступают на сеансах: слушают, когда другой выражает свои чувства, а не бросаются сразу в оборону. Они не могут просто ссориться, как обычные люди. Им нужен дорогой, громкий, невысокий и накачанный посредник. Минхо сказал, что раньше, когда был моложе и когда они только начали встречаться, у него было куда больше занятий. Но Сынмин никогда не разделял его увлечений. Бокс, танцы, кулинария. Кемпинг. Всё слишком физически активное. Сынмин сказал, что никогда не запрещал Минхо этим заниматься. Чанбин заметил, что никто и не говорил, что запрещал. По мнению Сынмина, это явно подразумевалось. Чанбин предложил им заняться чем-то вместе. Чем-то смелым, захватывающим. Тем, что даст Минхо больше свободы и меньше этого ощущения… не «в ловушке», но зажатости. Не просто совместный ужин в уюте их квартиры. Нет, им нужно выбраться наружу и что-то сделать. Им нужно двигаться. Итак, кемпинг. Они обсудили всё и пришли к выводу, что из всех вариантов этот — лучший. Сейчас Сынмин думает, что лучше бы он выбрал уроки танцев. Или даже бокс. Кемпинг казался безопасным. Возможно, даже приятным, хотя и не в его вкусе. Он упрямый, он это знает. Жёсткий и совершенно не гибкий. Иногда слишком зацикленный на своих привычках. Минхо однажды сказал об этом, и они уже не раз это обсуждали, но слова застряли в голове. Будто его ноги вмурованы в цемент, и как бы Минхо ни пытался его сдвинуть, толкнуть или потянуть за собой, Сынмин остаётся на месте. Вот как он это сформулировал. Классная метафора, если подумать. Сынмин, как профессор литературы, такое оценил. Минхо сказал, что чувствует, будто растворяется в их браке, словно исчезает и тает в Сынмине. Не то чтобы они превращаются в одно целое, нет. Просто будто его душат. Минхо не использовал ни одно из этих слов, но Сынмин сделал свои выводы. Минхо чувствует себя мужем. А ещё чувствует, что Сынмин наполовину муж, а наполовину самостоятельная отдельная личность. В каком-то смысле это хорошо, сказал Чанбин. Важно сохранять независимость в браке, не терять себя за пределами отношений. Но слышать, что твой муж чувствует себя таким одиноким и изолированным, совсем не здорово. Так что — кемпинг. Минхо любит ходить в походы. Он никогда не звал с собой Сынмина, потому что всем известно: он не фанат природы, ему не нравятся чужие кровати, неизвестность и крошечные душевые. Минхо выбирался с Джисоном и Феликсом, и им понравилось. Однажды с Чаном. Это было нормально. Это его личная штука — иногда он ездил один, иногда с друзьями. Последние несколько лет не выбирался, но Сынмин не придавал особого значения, честно говоря. Наверное, стоило, может тогда он бы избежал этого разговора, где Минхо сказал, что ноги Сынмина будто вросли в землю, и как бы он ни старался его сдвинуть, всё без толку. Чанбин сказал, что это пойдёт им на пользу. Сплотит. Сблизит. Конечно, он никак не мог предвидеть такого, но Сынмину уже не терпится пошутить об этом на следующем сеансе. Ну что, помнишь, ты советовал нам наладить связь? В итоге мы оказались в одном спальнике, потому что наша машина заглохла. Даже до кемпинг-парка не доехали, вот так удача. Конечно, потом нас в лесу кто-то съел, так что ты никогда об этом не узнаешь, но, возможно, испытаешь чувство вины, когда прочтёшь о нашем трагическом деле. Может, даже уйдёшь из профессии. Волк или медведь? Волк, медведь, волк, медведь, волк— — Ну, я обязательно скажу ему, что, пока мы были тут, я тоже говорил тебе об этом, что это не твоя вина, — говорит Сынмин. Как только он это произносит, понимает, что зря. Закрывает глаза, ожидая ответа. — Надеюсь, он выдаст тебе золотую звёздочку, — Минхо говорит отстранённо и холодно. — Я не… — Всё нормально. — Нет, просто… — Я тоже не это имел в виду. Прости. Не знаю, зачем я это сказал. Автоматическая реакция. Привычка. Всё такое. Я знаю, что ты не вкладывал в это тот смысл, но я всё равно ответил вот так, потому что я устал, я зол и злюсь на себя за то, что мы вообще здесь. А ты ненавидишь это. Я знаю, что ненавидишь. И последнее, чего я хочу сейчас, — это ссориться. Я просто хочу спать. Прости. — Мне тоже жаль, прости, — Сынмин кивает. — Я не поэтому это сказал, но понимаю, почему ты так отреагировал. Просто хочу, чтобы ты знал — я правда не виню тебя. Машины ломаются. Я просто рад, что с нами всё в порядке. Минхо молчит, но Сынмин краем глаза замечает, как он тоже кивает. Они остаются в этой тишине вместе. Их плечи всё ещё борются за место, хотя никто не двигается. Сынмин тяжело вздыхает, ещё раз потирает ладони, а потом поворачивается на бок, отвернувшись от Минхо. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи.

***

— Сынмин. Так хорошо. Он чувствует себя легко, словно парит. Всё тело покалывает от тепла. Так тепло. — Сынмин-а. Так тепло. — Сынмин-а. Если бы он только мог… Кто-то трясёт его за руку, и он дёргается, на секунду ему кажется, будто он оступился во сне, пропустил шаг. Затем он приходит в себя, и буквально слышит, как бешено колотится сердце. В ушах звенит. Они в палатке. В лесу. — Что? — он тяжело дышит, не в силах распутать собственные конечности. — Что, что случилось? Волк или медведь? Сынмин клянётся, эта дилемма ещё хуже, чем если бы его и вправду сожрали. Тогда хотя бы всё стало понятно. Понимание приходит с опозданием. За ночь он повернулся на бок, лицом к Минхо, а тот — спиной к нему. Где-то в этом процессе Сынмин машинально прижал его к себе, обвил рукой за талию. Так, как должно быть. Как это делают мужья. Как они делали это раньше. И в какой-то момент… он возбудился. Так что, не волк и не медведь. Тайный третий вариант — стояк. Которым он тёрся о зад Минхо. — О боже… — шепчет он, слишком резко осознавая происходящее. — Всё в порядке, — быстро говорит Минхо, проводя ладонью по его руке, там, где она лежит у него на животе. — Всё в порядке, милый. Это как удар прямо в сердце. Минхо уже давно не называл его так. Слово зависает в воздухе, оба замирают — наверное, затуманенный сонный мозг Минхо просто не успел вовремя остановиться. Сынмин приходит в себя и судорожно пытается отстраниться, насколько позволяет крошечное пространство. — Прости. — Всё нормально, — снова повторяет Минхо. — Сейчас повернусь. Он действительно разворачивается, и его горячее дыхание щекочет нос Сынмина. Сынмин сжимает веки, смущённый до ужаса. — Сынмин-а, посмотри на меня. — Когда он отказывается, Минхо фыркает, а значит, он упускает шанс увидеть эти его очаровательные кроличьи зубы. Чёрт. — Посмотри на хёна. Он открывает глаза. Темнота больше не кажется такой густой. Впрочем, Минхо и так слишком близко, тут не нужно особо привыкать. Слишком близко. — Я разбудил тебя только потому, что ты тёрся об меня, как собака, — бросает Минхо. Так унизительно, но от этих слов член Сынмина дёргается. Прошло слишком много времени. А Минхо, называя его так в подобном контексте, заставляет внутри что-то сжиматься. Может, он делает это специально, чтобы ему было легче? В этом весь Минхо — заботливый. Накрывает стыдный стояк Сынмина тёплым пледом привычности. — Но не потому, что мне это не понравилось. Просто подумал, что ты, возможно, захочешь проснуться для этой части. Он снова дёргается. Интересно, чувствует ли это Минхо, даже несмотря на то, что их бёдра не касаются? Сынмин изо всех сил старается держать дистанцию, из-за этого прогибает спину под странным углом. Зад торчит назад. Если бы Минхо был не в спальнике, он бы точно шлёпнул. — Ладно, — говорит он, как полный идиот. — Я твой муж, а не тайная симпатия. Ты можешь расслабиться? — Хоть раз в жизни — не произносится вслух, но Сынмин слышит это громко и ясно. Он выдыхает и перестаёт изгибаться, и это тут же сокращает расстояние между ними. А потом Минхо ещё больше сокращает его, проводя рукой по его щеке. Сердце Сынмина замирает. Они так давно не целовались. Когда Минхо целует его, то полностью выбивает из него весь воздух. Или, может, Сынмин отдаёт весь кислород добровольно. Он не уверен. В любом случае, теперь он принадлежит Минхо, и тот может делать с ним всё, что захочет. Сынмин целует в ответ. Минхо проводит большим пальцем по его щеке и целует его мягко, медленно, чувственно. Хорошо. Даже больше, чем хорошо. Знакомо, успокаивающе — как всё, что между ними было и есть. Как вернуться домой после долгого дня. Как лечь спать в своей постели. Как что-то, что Сынмин знал всю свою жизнь и надеется знать до её конца. — Сынминни… — Минхо вздыхает ему в губы. Касается носом его носа. — Можно хён тебя коснётся, малыш? Сынмин, кажется, сейчас просто растает, исчезнет, провалится сквозь спальник, матрас и ткань палатки. Волку или медведю даже нечего будет есть, потому что он просто испарится в воздухе. Прежде чем он успевает осознать, уже кивает, подаётся бёдрами вперёд, жадно, требовательно. Он хочет. Хочет до безумия. Технически, это нарушает правила. Чанбин спросил, есть ли у них проблемы в сексе, и они лишь переглянулись — этого ответа было достаточно. Они оба чувствовали… застой. Интимная жизнь превратилась в пункт в расписании. Точкой в привычной рутине. Работа, душ, готовка, ужин. Мытьё посуды. Разбор белья. Секс с мужем — минимум раз в неделю, иначе уже повод для беспокойства. Когда-то они не могли оторваться друг от друга, но теперь раз в неделю — это разумно для пары, которой уже за тридцать. В какой-то момент они стали заниматься этим скорее потому, что «так надо», а не потому, что по-настоящему хотели. Не потому, что жаждали этого, как раньше. Не потому, что нуждались в этом. Нуждались друг в друге. Чанбин предложил взять паузу. Не обозначать чётких сроков — так будет только хуже, сказал он, сроки оказывают давление на людей. Просто подождать. Посмотреть, как изменятся другие аспекты отношений, а потом уже вернуться к интиму. Так что, в каком-то смысле, это нарушение правил. Сынмин и Минхо никогда не нарушали никаких правил. Профессор литературы и банковский служащий. Родители трёх кошек. Всегда первые в своих классах. Ни одного штрафа за парковку. Ни одной просроченной оплаты. Они — тот самый идеальный ребёнок, которым тебя упрекала мама. Сынмин настолько твёрдый, что ему трудно дышать. Это будоражит — делать то, что их терапевт советовал не делать. Даже если это мелочь. Даже если за это не будет «наказания». Или будет? Он не знает, как это работает. В любом случае, это захватывающе и неважно по какой причине — будь то нарушение правил, факт, что их пока не сожрал лесной зверь, или просто то, что перед ним его любимый муж. Важен только Минхо. Его рука на талии, опускающаяся ниже. Минхо накрывает его ладонью прямо поверх спортивных штанов. Сынмин решил, что спать в пижаме бессмысленно, пока они не доедут до кемпинга и он не сможет нормально помыться, пусть даже в грязной душевой. Когда Минхо касается его, он резко вздыхает. Слишком чувствительный. — Такой твёрдый, — шепчет Минхо, целуя его в подбородок. — Такой твёрдый. Это всё для меня? А для кого же ещё? Сынмин хочет усмехнуться, но не может. Слишком уязвимый. Как оголённый провод. Они ведь только и делают, что ссорятся. А если не ссорятся — то Сынмин думает, из-за чего они могли бы поссориться. А если не это, то молчание. Они не прикасались друг к другу уже несколько недель. — Для тебя, — признаётся он, тоже тихо и шёпотом. Кладёт ладонь на плечо Минхо, толкается бёдрами в его ладонь. — Чёрт… Так хорошо… — И невольно хрипло смеётся. То ли от облегчения, то ли просто потому, что не верит в происходящее. — Хорошо, — Минхо зарывается носом ему в шею, дышит горячо, оставляет там влажные поцелуи. — Мне нравится, что тебе хорошо. Я сделаю, чтобы было ещё лучше. — Пожалуйста… — Сынмин сдаётся, полностью растворяется в прикосновениях Минхо. Он знает, что тот умеет. Делал это сотни раз. Знает его тело до мельчайших деталей. Минхо улыбается прямо в его кожу. Даже это ощущение улыбки кажется Сынмину невероятным. Почти новым. Он так устал видеть, как тот хмурится, как устало вздыхает и трёт переносицу. И вот теперь его рука скользит под резинку штанов, под бельё. Кожа к коже. Он словно узнаёт его заново, как будто они никогда и не останавливались. Как будто их жажда друг друга никуда не уходила. Сынмин хочет его. И чувствует, что Минхо тоже хочет. Минхо обхватывает его, большим пальцем нежно растирая каплю влаги на кончике. Сынмин всегда так быстро становится мокрым, особенно если проходит какое-то время. Он судорожно вздыхает, выгибается в ладонь Минхо, сжимает его плечо. Минхо целует его в шею, оставляя влажные следы, почти такие же горячие, как между его ног. — Хороший мальчик, — выдыхает он, уткнувшись носом в самое чувствительное место на шее Сынмина. — Ты даже во сне стал твёрдым для своего хёна, Сынминни. Это так мило. Он говорит этим голосом — таким мягким, почти насмехающимся. Сынмин чувствует, как внутри всё сжимается. Обожает, когда его называют хорошим. Милым тоже. Всегда любил, как Минхо с ним говорит. — Так хорошо, — повторяет он, чувствуя себя немного ошарашенным. — Хён-ах… Минхо начинает двигаться по-настоящему. Высвобождает его член из штанов — кожа горячая, почти сухая, влажно только на кончике. Идеально. Его ладонь меньше, намного меньше, чем у Сынмина, такая милая. И такая умелая. Всё тело дёргается от каждого движения. — О чем ты думал? Или, может, уже не помнишь? — Не… не помню, просто было так хорошо, правда хорошо… — Конечно. Щенок не может думать, когда так сильно хочет. Его большая умная голова пустеет, вся кровь приливает к члену, — он тихо смеётся. Сынмин трахает его ладонь, цепляясь за удовольствие. Он не может двигаться так, как хотелось бы, но, возможно, в этом есть свой кайф. Вот так, в ловушке, запертые в тесном спальнике, как пара подростков, вынуждены быть настолько близко, что между ними остаётся ровно столько пространства, сколько нужно Минхо, чтобы двигать рукой. — Хочешь знать, о чём я думал? — спрашивает Минхо, и Сынмин так быстро кивает, что они чуть не сталкиваются лбами. — Что скучаю… по тому, как ты берёшь меня. По тому, как сажусь на тебя. Забираюсь сверху и кладу руки тебе на грудь. Сынмин представляет это. Минхо потрясающе двигает бёдрами. Возможно, он зря не пошёл в профессиональные танцы. Он в великолепной физической форме. Он регулярно ходит в зал. А Сынмин задыхается, если приходится подниматься на третий этаж, когда в универе ломается лифт. Он невероятен, когда вжимает Сынмина в матрас, берёт всё под свой контроль. Когда доводит их обоих до предела, так, что приходится менять простыни после. — Чёрт, — Сынмин стонет, зажмурившись, прижимая лоб к Минхо. — Обожаю. Обожаю, когда ты так делаешь, хён, боже… — Знаю, — мурлычет Минхо, вращая запястьем. Он сжимает его чуть жестче, затем отпускает. А потом снова проводит рукой. — Ты любишь всё, что я с тобой делаю. Да, это правда. Так приятно вот так просто расслабиться, просто позволить Минхо прикасаться к себе и говорить все эти вещи. Без споров, без тревог. Он двигается в такт с Минхо и чувствует что-то на своём бедре. Он не единственный, кто потерял голову. — Хён, — выдыхает он, прижимаясь сильнее, открывая глаза. Минхо прикусывает губу. — Хён, дай мне… Минхо кивает ещё до того, как он заканчивает фразу. Сынмин сплёвывает на ладонь, потому что Минхо не такой влажный, как он, а он любит, когда хорошо скользит. Сынмин жалеет, что не взял с собой смазку, но кто мог подумать, что всё так сложится? Он не тянет, просто опускает руку в штаны Минхо и вытаскивает его. Тёплый и твёрдый в ладони. Настоящий. Его. Член его мужа. Его хёна. Как же он скучал. Минхо резко вдыхает — этот чудесный, тихий, влажный звук, разлетающийся по тесному пространству палатки. Он так давно не чувствовал прикосновений, Сынмин знает. — Скучал… ах… скучал по тому, как нагибаю тебя тоже, — Минхо едва выговаривает слова, когда Сынмин начинает двигаться правильно, находя их общий ритм. — По тому, как ты стонешь, когда я вхожу. Как закатываешь глаза, если я… если я трахаю тебя достаточно сильно. Из них двоих Минхо всегда был тем, кто не стеснялся быть вульгарным в своих словах. Сынмин завидовал его языку — тому, как он мог превращать в реальность даже свои самые грязные фантазии. Не то чтобы у него их было много, и не то чтобы они были особенно грязными. И всё же он краснеет. Даже здесь, в темноте, за километры от дома, он краснеет, пока дрочит своему мужу и думает о том, как тот трахнет его. — Тебе понравилось, — Минхо замечает это лениво, будто само собой разумеющееся. Сынмину нравится всё, что он говорит. — Когда вернёмся домой… хён тебя трахнет. Как надо. Как ты любишь. Именно так, как нужно Сынминни. Сынмин задыхается, стонет, дрожит от жара, разливающегося по телу. Он и правда этого хочет. Хочет так сильно, что кажется, не может дышать без Минхо. Не может без него жить. — Пожалуйста, — он умоляет, даже несмотря на то, как жжёт от стыда щеки. — Пожалуйста… чёрт, хён… трахни меня. Хочу тебя. Так сильно. Так сильно хочу тебя. Минхо кивает, тяжело дыша. Сынмин весь вспотел, только сейчас замечает это. Минхо, наверное, тоже весь мокрый. Сынмину хочется больше пространства, больше света. Он скучает по его животу. По его груди. По его бёдрам. На всё это ещё будет время. — Сынминни, — Минхо выдыхает, двигая рукой. — Знаешь, по чему я ещё скучал? — По чему? — Как кончаю тебе на лицо, — говорит он, и Сынмин чувствует, как внутри всё сжимается от возбуждения, как из него вытекает ещё больше влаги, как жар взрывается внизу живота. — Как трахаю твой рот и просто… Эти твои очки, профессор Ким. Такой правильный, всегда аккуратный профессор Ким — на коленях передо мной, мой малыш. Позволяет хёну делать всё, что угодно. Запачкать его, довести до беспамятства. Сынмин прячет лицо в шею Минхо. Так хорошо вот так прижаться, отдать себя в его руки. Позволить хёну делать что угодно. Он бы позволил. Он и позволяет. Он так сильно любит Минхо. Любит, когда может просто отпустить себя рядом с ним. Хотя да, в нём до сих пор есть какие-то зажимы, он честно признает это. Но Минхо умеет раскрепощать его. Умеет довести до грани, сделать так, что Сынмин перестаёт думать и становится больше телом, чем мозгом, чувствующим каждый миг. — Ты можешь… — он начинает, борясь с собой, с тем, как разум упрямо сопротивляется. Минхо целует его ухо, прикусывает мочку. — Что? Что я могу? Скажи мне. Сынмин только стонет в отчаянии, и Минхо сжимает его член, замирая. — Скажи хёну. Скажи своему мужу, милый. Я хочу услышать. Просто его муж. Который любит его. Которому он нравится. Который его хочет. Он делает глубокий вдох. — Ты можешь… там, в кемпинге. Завтра. Или уже сегодня, когда приедем. Ты можешь. Просто… просто сделать это, поставить меня на колени. На колени и трахнуть мою глотку, хён. Минхо-хён. — Он не может поверить, что сказал всё это. Вздрагивает, сосредотачиваясь на своей руке, сжимающей Минхо, лишь бы не потерять голову. — Хороший мальчик, — стонет Минхо ему в ухо, и это, без сомнений, один из самых горячих моментов в жизни Сынмина. — Такой хороший… Чёрт, посмотри на себя. Послушай себя. Малыш, ты уже на грани. Позволь хёну увидеть. Он мягко толкает Сынмина в грудь, и Сынмин позволяет ему заглянуть между их телами. В темноте вряд ли можно что-то разглядеть, но сама мысль, что Минхо смотрит, что он полностью сосредоточен на Сынмине, заводит его ещё больше. Он судорожно вдыхает, словно удивлён, хотя знал, что это случится. Минхо сам это сказал. Он кончает прямо на руку Минхо, на их одежду, на этот дурацкий, но милый спальник. Минхо продолжает поглаживать, пока Сынмин вздрагивает, переживая последнюю волну удовольствия. Сынмин опускает руку, чувствует влагу на пальцах Минхо, размазывает её по своей ладони, затем тянет его запястье вверх. Минхо смотрит с интересом, как он обхватывает губами эти пальцы, покрытые его собственной спермой. Остатки он размазывает по своей ладони, обхватывает член Минхо, чувствуя, как тот пульсирует, и в это же время сосёт его пальцы, жадно втягивая щеки. — Чёрт, — Минхо снова прикусывает губу, толкаясь в ладонь Сынмина. — Малыш. Он прижимает пальцы к его языку, заставляя Сынмина закатить глаза. Медленно, едва ощутимо двигает ими туда-сюда. Вкус терпкий, Сынмин не эксперт, и он понимает, что любовь играет роль, но он уверен — Минхо вкуснее. Должен быть. Если он правильно помнит. Может, ему скоро напомнят. Минхо любит руки Сынмина. Любит, как они ложатся в его ладони, какие они большие. Больше его собственных. Как они ощущаются на его теле. Всегда любил. Сынмин содрогается вместе с ним, когда Минхо кончает, когда тепло разливается по его руке, когда пальцы цепляют его нижние зубы. Он раскрывает рот, и Минхо сжимает его щёки, задыхаясь от удовольствия. Сынмин дышит вместе с ним, пока их дыхание не выравнивается. Он весь в поту. — У меня есть влажные салфетки, подожди. Он кое-как наполовину выползает из спальника, шарит рукой в рюкзаке и возвращается обратно. Он осторожно вытирает их обоих, и Минхо позволяет. Они застёгивают одежду, приводят себя в порядок. Минхо проводит рукой по волосам, убирая их назад, но несколько прядей всё равно падают ему на лоб. Он невыносимо красив. Сынмин вдруг ловит себя на мысли, что хочет видеть его отчётливее. Он вытягивается, шарит рукой и надевает очки. Минхо усмехается, когда он снова смотрит на него. Они смотрят друг на друга. Как в ту ночь, когда впервые оказались в одной постели. Как в первую ночь после свадьбы. Как в последнюю ночь их поездки в Токио, зная, что завтра всё закончится, и им придётся вернуться к обычной жизни, к обязанностям, к рутине. Внезапно страх сжимает все его внутренности так сильно, что Сынмин едва может дышать. Минхо, должно быть, видит это на его лице. Он тут же хмурится, протягивает руку, чтобы коснуться его щеки. — Что? Что случилось? Сынмин тут же прижимается к этой теплой ладони, крепко обхватывает её, не давая уйти. — Это нарушило бы ещё одно правило Чанбина. Минхо усмехается. — Ох уж этот непослушный малыш. Говори. — Хён, я… — он делает вдох, но воздух застревает в груди. Горло сжимается, не пропуская ни звука, ни дыхания. В носу щиплет, глаза наполняются влагой. — Хён, я не хочу разводиться с тобой. Глаза Минхо расширяются от удивления, на лице отражается шок. Сынмин тут же придвигается ближе, снова прячась в его шее. — Прости, я знаю, он говорил, что нельзя произносить это слово, но я просто… я не хочу разводиться. Я знаю, что был не самым лучшим мужем, я знаю, но я постараюсь, клянусь, просто… — Тссс, всё в порядке, о чём ты вообще? Всё хорошо, — Минхо гладит его по спине, пока Сынмин тихо плачет, пытаясь сжаться в себя. Чёртов спальник, в котором ему не хватает места. — Никто не разводится. Никто. В нашем доме не будет никаких разводов, ясно? Плечи Сынмина вздрагивают, и он кивает, пытаясь сделать глубокий вдох. Это нелегко, но он не против вдыхать вместо воздуха запах Минхо. Минхо не отпускает его, не перестаёт гладить по спине, его пальцы оказывают тихое, уверенное давление вдоль позвоночника. Когда он чувствует, что может немного собраться, то отстраняется, снимает очки и протирает глаза. Шмыгает носом — жалобно, растерянно. — Я просто… — он поднимает глаза, смотрит на Минхо. — Я даже не думал о разводе, когда мы начали ходить к нему. Эта мысль вообще не приходила мне в голову. Я никогда не думал, что ты и я можем… развестись. — Вот и хорошо, — перебивает его Минхо. — Я тоже. Никогда. Он находит ладонь Сынмина и сжимает её. Это вызывает у него улыбку. Это приятное чувство. Слышать это — так правильно, так необходимо. — А потом он сказал нам не упоминать развод какое-то время. И, наверное… наверное, я понимаю, почему. Наверное, у него были клиенты, которые использовали это слово как оружие против друг друга. Угрожали этим, чтобы навредить друг другу. Но это не про нас. Это к нам не относится. — Не относится. — Но с тех пор, как он это сказал… будто семя посеял у меня в голове. В этом есть смысл? Я схожу с ума? Он сказал: Не говорите об этом, и с тех пор я думаю только об этом. Эта мысль вдруг стала возможной. Реальной. Будто… вау, а ведь это действительно может закончиться разводом. Ну… это же не такая уж безумная мысль, верно? Я уверен, что у него были клиенты, которые в итоге развелись. Некоторые так и не справились… и всё просто закончилось. Минхо смотрит на него. В его глазах то самое мягкое выражение, которое появляется, когда он жалеет Сынмина. Это слегка задевает гордость, но в то же время… греет. — Ким Сынмин, — Минхо произносит это, и Сынмин готов снова разрыдаться, просто услышав это. — Я понимаю. Это… не то, как я воспринимаю всё происходящее, но я понимаю тебя. Понимаю, как ты мог прийти к такому выводу. Мы не разводимся. — Он сжимает ладонь Сынмина и подносит к своим губам. Целует костяшки пальцев. — Ни сейчас, ни когда-либо. Мы просто переживаем сложный период. Но мы его преодолеем. — Минхо снова обнимает его, и Сынмин с облегчением растворяется в этом тепле. — Я никогда тебя не отпущу. Тебя придётся вырывать из моих холодных, старых, очень старых рук. Потому что мы состаримся вместе. Сынмин смеётся. Хотя всё ещё немного плачет. Он всхлипывает и прижимает Минхо ещё крепче, словно тот может раствориться в воздухе. — Спасибо, — он шепчет. — Наверное, мне просто очень нужно было это услышать. Минхо целует его в шею. — Я буду повторять это столько раз, сколько тебе нужно. Буду говорить тебе каждый день. Я никогда тебя не отпущу. Я люблю тебя. Сынмин тоже целует его в шею. Обхватывает его обеими руками, проскальзывая ладонью под спину. — Я тоже тебя люблю. Так сильно. Ты даже не представляешь, насколько. — Представляю. — Нет, не представляешь. Я буду говорить тебе. И показывать. Каждый день. Минхо хихикает и шлёпает его по ягодице. — Хорошо, Ким Сынмин. Показывай мне это каждый день. И я тоже тебе покажу. Обещание хёна.