То же небо — опять голубое

      В дом на Гриммо неподготовленному зрителю лучше бы не заходить. Хозяин там ныне практиковал «Чары красоты». Лицо его, измазанное чем-то, напоминающим болотный ил, невыразительно смотрело в пустоту потолка, из приоткрытого рта раздавались невнятные звуки песни. Слова, смазанные, застревали на особо высоких нотах, он то ли стонал, то ли выл, в любом случае, звучало впечатляюще.       Свисающая с кушетки нога качалась в такт, зля паривших вокруг пилочку и пемзу. Они подергивались, недовольно тыкались и периодически мазали. Гарри хотелось бы посмеяться, но маска еще не высохла. В отличие от своих коллег, пара перчаток делала работу, ни на что не отвлекаясь. Вымазанные в масле, они скользили по коже, массировали и не подавали особых признаков самосознания.       Заканчивался шестой "день ничегонеделания". Психика успокоилась, насколько это возможно, и разум начал подкидывать все новые идеи приятного времяпрепровождения.       Гарри вытащил руку из ванночки и вгляделся в аккуратные ногти. Красота. Так досконально он за собой еще не ухаживал. Новые ощущения нравились, но чувствовал себя Гарри довольно неловко.       Провалявшись до сонной полудремы и выучив пластинку наизусть, пошел смывать безобразие. Через час предстояло явиться пред очи Сиятельнейших и Благороднейших.       Гарри провел мыльной губкой по руке. Пузыри весело лопались, выпуская аромат апельсина, плыли по воде воздушными айсбергами. Гарри сгреб пену ближе и опустил голову на бортик ванной, задумавшись: интересно, Драко, этот высокомерный придурок, придет? Насколько Астория в курсе? Гарри учился с ними и сейчас немного ностальгировал. Память обрывками перематывалась до магазина Малкин, где его впервые встретил напыщенный мальчик. Если так подумать, Драко был первым знакомым ровесником. Потом появились Рон и Гермиона, с первой же минуты невзлюбившие друг друга, а сейчас празднующие медовый месяц во Франции.       Гарри выключил воду и перешагнул борт ванной.       Когда же в его жизни появился Тео? Он часто находился где-то поблизости от Малфоя, но оставался неясной тенью. Всегда где-то на задней парте. Всегда тихий и аккуратный. Ни в чем не участвовал, непримечательная серость, проходящая мимо внимания в сотне таких же обезличенных. Кажется, первый нормальный, если это можно назвать нормальным, разговор начался с въехавшего в челюсть кулака. Тео выследил его и по-маггловски начал драку посреди улицы. Разбитый и походивший больше на скелет, чем на человека, он молотил руками и ногами, выкрикивая проклятия и обвиняя в смерти отца...       Гарри запахнул полотенце на бедрах и протер запотевшее зеркало. Наклонил голову, любуясь отражением.       Он знал, что красив. Даже не следя за собой, считал, что достаточно харизматичен для таких популярных девушек, как Джинни и Чжоу. Самовлюбленный идиот. Они интересовали его куда больше, чем тихий мальчишка в зеленом галстуке.       Тео любил его? Гарри не был уверен.       Он любил Тео?       Сверкающий флакон легко открылся, по ванной разнесся запах ментола. На вкус — жидкий лед. Второй флакон, уже пустой, улетел в мусорку к первому. Онемение прокатилось дрожью по мышцам, отрезая боль.       Страдания доказывали любовь? А секс с другим человеком?       Гарри хмыкнул и опустил голову.       Говорят: «небо не рухнет». Его — рухнуло. Он оплакивал, выдыхал остатки сил, стирал их со скул, задыхаясь в том, что уже не вернется.       Это любовь?       В сознании мелькнула улыбка, чуть открывавшая зубы — самое искреннее, что он когда-либо видел. Сощуренные глаза, скрывавшие в себе все небо над их головами. Они мечтали, сидя на крыльце хижины, выкуривая одну сигарету за другой. Не жалея стен, рисовали формулы, закрашивали, придумывая смешные картинки...       Гарри сжег их.       Воспоминания проносились калейдоскопом. Гарри отступил, позволяя полотенцу соскользнуть на пол.       — Это из-за тебя! Это все из-за тебя. Слышишь?! — рычал Тео, сдавливая его горло. — Если бы ты просто сдох...       — Ну и убей меня, придурок! Думаешь, полегчает?       Гарри растянул разбитые губы в улыбке и прикрыл глаза.       — Теперь ты такой же, как я. Один в этом потрясающем мире.       Пальцы разжались. Бледный, исхудавший до неузнаваемости Нотт отстранился. Его плечи резко дернулись, он сдавленно закашлял, упираясь лбом в мостовую темного переулка.       Гарри приподнялся на локте, рассматривая парня. Нотт сидел на корточках, отвернувшись, его худые лопатки резко выпирали под тонкой тканью мантии.       — Убирайся к черту, Поттер, — его голос был глухим и разбитым. — Просто убирайся.       Гарри перекатился на колени, сплевывая кровь на булыжник, и сгреб в ладонь приплюснутую пачку сигарет, выпавшую во время драки. Две немного помятые «Marlboro» чудом уцелели. Он чиркнул зажигалкой, подкуривая, сделал глубокую затяжку. Ментоловый дым обжег легкие, прочищая сознание. Протянул пачку в сторону сгорбленной спины.       — Куришь? — хрипло спросил он. Тео с ненавистью посмотрел на пачку, потом на Гарри.       — Ты меня вообще слышал?       — Слышал, — Гарри потянулся ближе, сунув сигарету между дрожащих пальцев. — Но это не значит, что уйду.       — Я ненавижу тебя.       — Знаю, — сказал Гарри, прикуривая вторую, — ты уже говорил.       Тео замер с сигаретой в руке, словно не понимая, что с ней делать. Потом резко, неловко затянулся и закашлялся еще сильнее. Они сидели, извалянные в грязи, где-то на окраине Уоппинга. Дым смешивался с паром от дыхания, поднимался к холодным звездам.       — Черт возьми, Поттер. Черт возьми.       Гарри вышел из ванной. Время текло сквозь пальцы, как песок из треснувшей склянки. Оделся механически: черный костюм, плащ, в карман — ложка.       Пожелтевшее серебро холодом жгло ладонь. Ложка дрогнула. Гарри сжал ее, и мир сжался вместе с ним в точку. Тошнота сдавила горло, провалившись в живот. Портал сработал без света, без звука. Просто лес: сосны, пронзающие небо, снег, хрустящий, как сахарная глазурь.       — Пунктуален, — произнес Люциус, не улыбаясь. — Вы готовы, мистер Поттер?       Вместо ответа парень протянул ладонь с подточенными ногтями. Малфой скользнул взглядом по руке и понимающе улыбнулся.       — Повторяйте за Нарциссой, — крепкая ладонь обхватила запястье поверх рукава плаща. Гарри сомкнул пальцы в ответ и кивнул.       Нарцисса плавно взмахнула палочкой и направила ее кончик на перекрестье рук.       — Обещаешь ли ты, Гарри Джеймс Поттер, что убьешь Тома Марволо Риддла до того, как он поступит в Хогвартс и свяжется с семьей Малфой?       — Обещаю.       Тео, пьяный, на крыше заброшенной фабрики. Внизу темнело лондонское предместье, огни дрожали в смоге. Тео сидел, свесив ноги в пустоту, и бутылка виски покачивалась в его расслабленной руке. Гарри стоял рядом, чувствуя грубый металл кровли сквозь подошвы.       — Он был козлом. Но он был... моим козлом.       Гарри не стал говорить пустых слов о том, что ему жаль. Эта фраза застряла бы в воздухе, не найдя пути к пьяному сердцу. Гарри сел рядом. Молчал. Дышал одним воздухом, смотрел на один и тот же горизонт.       — Сдай экзамен в аврорат, — неожиданно предложил он и выхватил бутылку, убирая подальше. Он не представлял, как спустит с крыши этого оболтуса.       — Ты спятил, Поттер. Меня и на порог-то не пустят.       — Я порекомендую, — не отрицал Гарри. Ему самому казалось, что с ним что-то не так.       — А что дальше? Перепишешь мне жизнь? — Тео резко повернул голову. — Сделаешь из меня хорошего мальчика?       — Мы бы могли учиться вместе, — неуверенно пробубнил Гарри, отвернувшись, — А потом работать. Неплохо, а?       Он не знал, почему ему было так важно это предложить. Может, отчаянная ярость Тео, его горе, которое было таким же острым и всепоглощающим, как когда-то его собственное, нашли в Гарри какой-то странный отклик. Словно два полюса: один сгорал на глазах у всех, другой — тлел в одиночестве. И эта разница вдруг показалась ему несправедливой.       Тео так и не стал аврором. Идея, безумная с самого начала, вылилась в письмо о вакансии, сплошь сухое и официальное.       Ответ прилетел тем же вечером: «Ты окончательно рехнулся, Поттер?»       Из палочки медленно выскользнула золотая нить, извиваясь, она оплела руки и просочилась сквозь одежду, впитываясь в кожу.       — Обещаешь ли ты, Гарри Джеймс Поттер, что передашь Абраксасу Малфою письмо от Люциуса Малфоя в целости и сохранности в течение месяца после твоего возвращения во времени?       — Обещаю.       Дождь стучал по стеклу старого складского помещения, которое Тео с некоторой натяжкой называл «квартирой». Воздух, пропахший плесенью, старательно перекрывался палочкой благовоний, бесстыдно воткнутой в кактус. Кактус было жаль. Лихорадившего второй день идиота – нисколько. Переработки выжали все из тщедушного тела.       Гарри не мог отрицать, что своего придурок добился – пробился в ученики Робартса, и теперь они вдвоем страдали над старыми фолиантами сверх основной учебы. Но это не повод забывать о здоровье! Гарри выжал компресс и аккуратно положил его на горячий лоб.       Еще у оболтуса оказалась аллергия на бодроперцовое. Вот и лечились теперь как последние магглы — притирками да таблетками.       — Поттер? — хриплый голос прозвучал неожиданно громко в тишине, нарушаемой только дождем.       — Я здесь.       Тео приподнялся на локте, его темные глаза с трудом фокусировались в полумраке. Он провел рукой по лицу, сбрасывая компресс.       — Сколько времени?       Гарри закатил глаза, нагло пользуясь тем, что его не видно, и протянул стакан с теплой водой.       — Пей, раз проснулся.       Тео сделал несколько жадных глотков, откинулся на подушку и тут же скривился от боли в мышцах. Он был отвратителен в своей беспомощности: бледный, осунувшийся, с лихорадочным блеском в глазах.       — Не заболей.       Гарри лишь фыркнул в ответ, поправляя одеяло. Эта их странная жизнь, сотканная из ночных бдений и молчаливого понимания, была единственным, что имело вес.       Гарри внимательно следил за действиями Малфоев. Нетерпение в нем смешивалось с меланхолией. Два шага, и он умрет. Конец. Гарри забрал маховик и отступил, рассматривая. Артефакт практически повторял стандартную форму, за исключением маленького крючка. Гарри только требовалось расщелкнуть его и умирать не надо.       Такое искушение в руках, ярмо на шее.       — Я не спрашивал, — он надел цепочку на шею, — но почему я?       Люциус выставил трость перед собой, сжимая резную ручку, и тяжело вздохнул.       — Артефакт настроен на определенных носителей, чтобы больше никто не смог использовать его. Я в этот список не вхожу, по причине, которую вы можете наблюдать, — он взглядом указал на трость, — с некоторых пор я… не в лучшей физической форме. Остаетесь вы, мистер Поттер. В вас течет магия того, кого нельзя называть. Вы связаны, так что проблем не должно возникнуть.       — Ясно, — Гарри вгляделся в золотое плетение, мягкие изгибы линий. — А откуда вы взяли источник магии Тома?       — Этого я не знаю, — поморщился мужчина. — Создатель, увы, более своих секретов не раскроет.       Не раскроет. Но Гарри не требовался «создатель», чтобы знать ответ на этот вопрос, ведь находился рядом так долго, позволяя Тео извлекать из себя все, что его душа желала.       — Адеско Файр.       Гарри не сожалел ни о тайнах Тео, ни о собственной смерти, ни об обрушившихся мечтах Малфоев. Пламя взмыло вокруг него, закрутилось, растворяя в себе. Гарри отрешенно смотрел, как плавилась его одежда, а кожа стягивалась и вздувалась, как кипела его кровь.       Ни в чем не было смысла. Он умрет, встретится с Сириусом, родителями, с Тео. Его ждал покой, а друзей — много лет счастья. Гарри, долгое время живший самовлюбленным эгоистом, не поменялся даже перед смертью.       На краю зрения мелькнула черная тень, кажется, Люциус пытался что-то сделать. Вспышка заклинания остановилась в нескольких сантиметрах от лица, перехваченная огнем, поглотившим магию, как сухой хворост.       Вспомнился вечер в «Дырявом котле», зеленое пламя, из которого вышел высокий парень с нахальной улыбкой и шоколадной корзиной. Гарри не любил сладкое. Тео любил его дразнить. Красный от смущения, он тогда отвернулся к стене, делая вид, что не знает, кто, зачем и почему сидит рядом — их первое свидание. Тео, прижимающий к его губам кусочек марципана. «Попробуй, трус. Это не убивает». Сладость, прилипшая к небу, смех, который он подавил, чтобы не признаться, как ему нравится этот вкус — нравится он.       Гарри упал на колени, сжимая маховик на шее. Крючок впивался в ладонь, предлагая спасение. Так просто — щелкнуть, и огонь погаснет. От запаха вокруг и собственного искажающегося тела хотелось зажмуриться, закрыть рот, но он и так больше ничего не увидит. Никогда.       Если только щелкнуть, один щелчок...       Он разжал пальцы. Золото — мягкий метал — немного расплавилось и впилось в ладонь. Страшное зрелище. Гарри вскинул голову, глотая воздух, которого уже не хватало.       — Идиот! — зарычал Люциус сквозь побелевшие губы. — Ты же...       Тео, в дождь, прижавший его к стене переулка. Глаза — два осколка грозового неба.       — Ты всегда выбираешь не тех, Поттер, — его голос был хриплым шепотом, который едва перекрывал шум ливня. — Или думаешь, я дурак, который ничего не понимает?       Гарри, не в настроении выяснять отношения, дернулся, но широкая ладонь ухватила за запястье, возвращая, притягивая к нахально улыбающемуся придурку.       — Зачем она тебе? Она тебе даже не нравится.       — Отстань, Нотт.       Но Тео не отставал. Он был повсюду: его тело, прижатое к Гарри, щитом закрывшее от ледяного ветра, горячее дыхание, обжигающее кожу, большой палец, нежно водивший по бьющемуся пульсу, этот бессмысленный, сумасшедший жест… Гарри не хотел признавать. Он не определился. Не понял. Возможно, просто не выспался. Много раз.       — О, нет, — фыркнул Тео, — я не готов бегать за тобой еще год.       Гарри не ответил. Не видел смысла. Когда сердце билось с оглушительностью Биг-Бена, что он мог сказать?       — Я ведь прав? Она — это просто попытка убежать. От себя. От… этого.       Тео не уточнил, что именно значит «это». Возможно, пространство между их телами. Напряжение, висевшее в воздухе каждый раз, когда они оказывались в одной комнате. Молчаливое понимание, которое было болезненнее любой ссоры.       — Ты прав, — вскинулся Гарри, словно глупая упрямая рыбешка, не желающая признавать, что ее поймали. — И что дальше?       А дальше Тео отпустил его запястье, ладони поднялись к лицу. Грубые, горячие пальцы врезались в кожу щек, в волосы на затылке, влажные от дождя. Первый поцелуй стал не нежностью, а необходимостью. Глубоким, отчаянным глотком воздуха для утопающего.       — Больше… не нужно бегать… — прошептал Гарри.       Огонь сомкнулся вокруг, как объятия. Нарцисса тянулась к нему сквозь жар, её пальцы дрожали, рот лихорадочно шептал заклинания, которые уже ничего не значили. Люциус смотрел в пустоту, будто видел крах всего, что строил.       Гарри не чувствовал боли. Только холод, как тогда, когда понял, что больше не увидит его.       — Я сам... к тебе…       Странное тянущее чувство на краю сознания тревожно кольнуло в груди, но Гарри уже не видел. Темнота наступила мягко, словно чьи-то руки закрыли ему глаза.

***

      Снег. Он не чувствовал холода сначала — только обжигающую пустоту, будто кто-то вырвал легкие и оставил ледяной ветер гулять по грудной клетке. Дыхание хрипело, глупый организм из последних сил боролся за каплю кислорода.       Почему он не умер?       В голове все мутилось, зрение, то, что от него осталось, плавало. Он попытался открыть глаза. Правый слипся, левый увидел лишь белизну, прошитую черными бликами.       Снова не умер.       Смерть не пахла хвоей и дымом. Не щипала глаза воспоминаниями. Какой нелепый, чудовищный парадокс. Он лежал в снегу, живое доказательство идиотизма мироздания. В его жизни не было ни одной достойной смерти. Младенцем, в школе, вне ее — каждый раз его или откачивали, или он чудом выкарабкивался сам. Это было похоже на какой-то дурной анекдот, где умирали все, кроме него.       Прошло ли пять минут? Он не знал, но не удивился бы, узнай, что мимо проходил Мерлин, спасший несчастного. Единственный глаз медленно перекатился в глазнице, пытаясь рассмотреть человека над ним. Бесполезно. Глаз слезился, картинка расплывалась, белый… этот белый цвет убивал. Пальцы в перчатке коснулись его шеи, ища пульс там, где кожа должна была стать мертвым панцирем.       Постепенно глухая тишина стала сменяться звуками, приходящими с болью. Тело, как глухой ржавый мотор, включало винтики один за одним, оживляя. Зрение стабилизировалось, неожиданно открылся второй глаз, и Гарри наконец-то увидел человека, склонившегося над ним. Его черные волосы мягкими прядями свисали вниз, оттеняя загоревшую кожу с узкими глазами. Азиат? В Канаде?       — Почему же ты так стремишься в мои объятия, Гарри? Впрочем, все предрешено… Лучше?       — Кто… — голос сорвался в кашель. Кровь, теплая и густая, заполнила рот. Он выплюнул ее на снег, и алая лужа отразила лицо: кожа слезла лоскутами, обнажив мышцы, тронутые синевой обморожения.       — Ты действительно исключительный ребенок. Заслуженно могу назвать тебя Героем. — ухмыльнулся мужчина, открывая полоску белых зубов. — Хотя оба хороши…       Голос незнакомца резал по нервам. Гарри начинало колотить от холода сильнее с каждым словом. Кровь струйкой стекала по щеке, не останавливаясь.       Кто он?       Мужчина выпрямился и в его руках появилась небольшая книга в темном кожаном переплете.       — Ты сломал мою палочку, будучи сопливым юнцом, коим все еще являешься. Выбросил драгоценный камень и мантию посреди леса, конечно, не без экспрессии и пафоса, но все же... — он закачал головой и с осуждением посмотрел на озадаченного Гарри. — А потом пошел на верную смерть, — мужчина сдавил переносицу, — Один потомок лучше другого. Что бы ты сделал, Гарри, если бы я не снизошел и не вселил в тебя частичку души твоего визави? О, можешь подняться со снега. Не стоит морозиться, третий раз я тебя спасать не буду.       Мужчина взмахнул рукой и ствол дерева с грохотом упал, ветки почти ударили Гарри по лицу. На инстинкте парень откатился назад и замер, понимая, что смог пошевелиться.       — Давай быстрее, — нахмурился мужчина и, немного подумав, скинул с себя мантию. — Должна быть теплой. Чем я вообще занимаюсь... — красивое лицо скривилось, но тут же приняло добродушный вид. – Вставай со снега, говорю, бери мантию и садись на пень.       Гарри нахмурился и забрал мантию.       Мантия оказалась тяжелее, чем выглядела. Ткань — не шерсть и не шелк, что-то плотное и гладкое. Гарри накинул ее на плечи дрожащими руками, стиснув зубы, когда ткань прилипла к обнаженным мышцам.       — Не морщись, как котенок, — бросил незнакомец, наблюдая, как Гарри съежился. — Самая обычная мантия. А впереди самый обычный пень, ты справишься.       Гарри молча пополз, цепляясь за воздух. Ноги, обожженные до мяса, оставляли на снегу темные полосы.       Незнакомец наблюдал, заложив руки за спину.       — Что ж, раз ты готов, перейдем к главному... — мужчина шагнул вперед и положил книгу на оголенные колени парня, — Ты нарушил обет. Даже я не могу взять и отменить его, включая то, что ты обесценил всю мою работу — это максимум, на который я сейчас способен.       — Что это за книга? — прохрипел Гарри, — Кто ты?       Темная бровь мужчины скользнула наверх, рука, покрытая татуировками, опустилась на висок, начав его медленно массировать.       — Прекрасные приоритеты, — похвалил он. — Эта книга — форма твоего обета, который ты, невежественный мальчишка, дал Малфоям, будучи по-глупому уверен, что все пройдет по плану. Так как обет уже нарушил, я вытащил последствия и вместил их в эту книгу. Теперь в ней будут появляться желания, которые ты обязан выполнять, понимаешь? — мужчина замолчал. Гарри опустил голову, наблюдая, как новая кожа медленно окутывала оголенные кости пальцев. Поняв, что отвечать он не собирался, мужчина надавил. — Лучше бы тебе запомнить. От этого зависит твоя маленькая жизнь. Конечно, можно отказаться от парочки-другой, но я искренне не рекомендую.       Гарри поднял взгляд. Мужчина стоял над ним, заслоняя собой блеклое зимнее солнце. Его лицо, спокойное, почти доброжелательное, омрачалось пустым взглядом давно умершего человека.       — Почему?       — Почему что? — переспросил незнакомец, притворно-невинно склонив голову набок.       — Почему ты спас меня?       Мужчина усмехнулся, и в его глазах, темных и глубоких, мелькнула искорка чего-то древнего и уставшего.       — Мир любит симметрию, Гарри Поттер. Равновесие. Ты бросил в огонь себя — всю свою боль, отчаяние, долги. Весы качнулись в одну сторону. Я просто... вернул стрелку на ноль. — он мягко улыбнулся. — Считай это жестом доброй воли.       Гарри вгляделся в чистую кожу рук. Браслет исчез, магия, впитавшаяся в нутро, растаяла, освобождая. Мог ли он теперь уйти? Сменить внешность, затеряться средь толпы, избегая преследования Робартса, жить тихой спокойной жизнью, иногда тайно навещая друзей. Маховик уничтожен, чертежей не осталось… Ему дали шанс на жизнь.       Но в «добрую волю» Гарри не верил.       — Что ты хочешь взамен?       Незнакомец повернулся, чтобы уйти, его силуэт начал растворяться в зимней дымке, как мираж.       — Исполняй желания из книги, мальчик. А там, глядишь, и сам поймешь, почему некоторые двери лучше запертых гробниц, а некоторые огни — ярче погребального костра, — он аккуратно отступил назад, взмахнул рукой в черной перчатке. — И последнее. Сейчас 30 октября 1937 года. Наслаждайся свободой, Гарри Поттер.       Силуэт становился все более размытым, пока окончательно не скрылся среди деревьев, оставляя оглушенного парня наедине с разбитой надеждой, осколками стекла застрявшей в горле.       — Ха! — рот дернулся в истеричном смешке, глаза расширились в безумии. Гарри схватился за лицо, оттягивая кожу вниз. — Ха-ха! Ха-ха-ха-ха! Нет… ха! Нет, не может быть! Не может быть! Не может быть!       Хохот, дикий, скулящий, рвал глотку, хлестал о заснеженные кроны сосен и возвращался жутким эхом. Он упал на колени, впиваясь пальцами в мерзлую корку снега, в землю под ней. Он бился затылком о корявый пень, чувствуя, как новая, розовая и невероятно нежная кожа разрывалась и тут же зарастала. Целая. Живая. В аду, который он сам уготовил для себя, он снова был целым и живым. Сознание, только что цеплявшееся за призрачную возможность «новой жизни», рухнуло в пропасть.       Истерический хохот сорвался на рыдания, которые душили его, как удавка. Слезы текли по щекам, оставляя ледяные дорожки. Он пытался задохнуться, но легкие, новые, сильные, работали как часы. Он сжал кулаки и с размаху упал на торчащий сук оголенной грудью. Ребра с хрустом подались, боль, острая и ясная, на миг затмила сознание. Сук надломился, скидывая на землю. Он уже почти улыбнулся, ощущая приближение темноты, но через секунду кости сцепились обратно, мышцы срослись, оставив лишь воспоминание об агонии.       — Нет... — выдохнул он, прижимая пальцы к месту, откуда мгновение назад вытекала кровь. — Нет, пожалуйста...       Мысли метались, как пойманные мухи. Умереть. Просто умереть. Сейчас. Пока он не прошел и метра по этой земле. Его дыхание, его сердцебиение… Каждый вздох мог сдуть бабочку, чье крыло бы вызвало ураган. Он попытался встать. Ноги, только что обретшие силу, подкосились. Он рухнул обратно в снег, захлебываясь истеричным смехом, напоминающим предсмертный хрип.       Бессилие.       Ему подарили жизнь, а он не мог даже распорядиться ею, чтобы забрать.       Это был бог? Гарри не знал. Стоило ли замерзнуть до смерти? Получится ли?       Снег впился в кожу тысячей лезвий, но боль притупилась, словно тело, устав кричать, замолчало. Гарри замер на спине, наблюдая, как ветви над ним обрастали инеем. Дыхание замедлялось, пар изо рта истончался, превращаясь в нить. Холод заполнил грудную клетку, вытесняя последние ошметки тепла. Пальцы, скрюченные в когти, уже не дрожали. Даже кровь в жилах казалась густой.       Он проснулся от тишины. Ни ветра, ни треска веток. Гарри открыл глаза: небо было белым, как незаполненный пергамент. Попытался пошевелить рукой. Тело не слушалось, будто замурованное в ледяной саркофаг.       Мышцы вдруг дернулись, заскрипели, и лед на лице треснул. Он сел, откашливая кристаллы льда из горла. Руки, черные от обморожения, покрывались розовой пленкой новой кожи. Он сгреб горсть снега, пытаясь стереть нарастающую плоть, но та лезла обратно, горячая и липкая. Неестественная.       К вечеру тело восстановилось полностью, будто и не лежало сутки в сугробе.       — Ха, — смех вырвался хрипом.       Что с ним сделал этот бог?       Гарри отчаянно не хотел вмешиваться во время, не хотел жертвовать друзьями ради эфемерной надежды на лучшую жизнь. Лучшей не существовало, он знал.       Вторые сутки Гарри провел, сжавшись в клубок под сосной. Снег кружил, цепляясь за ресницы, но он упрямо отказывался приоткрыть рот, чтобы поймать хоть хлопья. Жажда скрутила горло уже к вечеру, сухая, как песок.       К третьему дню зрение начало подводить: стволы деревьев расплывались в серые пятна, а снег слепил белизной, от которой ныли глазницы.       «Если я не ем, не пью — почему все еще дышу?» — мысль вертелась навязчиво, как жужжание осы. Ночью приснилось, что он грыз собственное предплечье, но проснулся с целой кожей и слюной, стекающей по подбородку.       К пятому дню желудок сжался в камень, каждый вдох отдавался тупой болью под ребрами. Гарри ползал на четвереньках, тычась лицом в снег, чтобы охладить пылающие виски. Руки дрожали, выписывая на снегу имена друзей, любимых и умерших… снова и снова, будто это заклинание, способное выжечь реальность.       На седьмые сутки пришли голоса своих же мыслей, искаженных слабостью:       «Хватит, ты больше не можешь. Это бесполезно», — шипели они, пока Гарри, закрыв глаза, прижимал ладони к ушам. Конечно, это не помогало. Он хотел пить...       К восьмому дню силы покинули окончательно.       Гарри лежал, уставившись в небо, и наблюдал, как облака складывались в лица. Здесь не было ни друзей, ни врагов. Только тишина, прерываемая стуком собственного сердца. Он попытался представить Тома, мальчишку в рваном пальто, прячущегося от бомб. Он сойдет с ума, и все пойдет своим чередом, как и положено.       Но мог и не сойти, не так ли? Синдром Киминса.       Бред. Он бредил. Конечно, этот ублюдок ничем не страдал. Психолог просто хотел нажиться на громком имени. Гарри знал.       К девятому дню тело стало чужим, хрупким сосудом, наполненным свинцовой тяжестью. Гарри лежал, вглядываясь в узоры инея на ветвях, и думал о том, как тихо умирал лес. Ни птиц, ни зверей — только ветер, царапающий ветвями по стволам. Желудок давно перестал бунтовать. Руки, несмотря на голод, оставались целыми: кожа бледная, но без трещин, ногти ровные, будто их только подстригли. Даже волосы, спутанные инеем, не выпадали. Гарри зажмурился, представляя, как рвет их клочьями, но пальцы лишь слабо шевельнулись.       Неожиданно глаза дернулись, что-то заметив. Он сощурился.       Солнце, пробившееся сквозь тучи, осветило дымок — тонкую серую нить, вьющуюся между деревьями. Гарри уставился на нее, словно на мираж.       «Дом. Печь. Еда» — слова всплывали в помутненном сознании, будто чужие. Тело ответило спазмом страха. Выйти к людям значило признать поражение. Признать!       Он не раз думал об этом: остаться отшельником в лесу... Просто тихо жить, ни на кого не влияя, дождаться 2001-го, но существовал шанс, что кто-то наткнулся бы на него, а раз так, то какая разница?       Он чувствовал себя Евой.       Действительно странно.       Но больше мысли не были так спокойны.       Почему ему нельзя жить, а другим можно? Он пережил столько, что это сводило с ума, металлом резало по воспоминаниям, перечеркивая все радостное, все, что он так лелеял в сердце. Раньше он думал: его страдания — ничто, если однажды он оглянется назад и поймет, что Гермиона, Рон, Сириус, его родители не родились, и в этом виноват он — Гарри.       Теперь приходили другие мысли. Сколько он мог изменить к лучшему? Почему бы просто не проследить? Они родятся и проживут счастливую жизнь без войны, без потери близких. Гарри до сих пор помнил пустые глаза Джорджа после смерти Фреда. А маленький Тедди? А он сам, сам Гарри?       Ему только нужно сделать все возможное, очень постараться.       Но это же самообман. Он знал. Знал же?       Локти проваливались в снег, оставляя красные борозды. Каждый метр давался пыткой: ребра впивались в легкие, виски гудели. Но дымок становился ближе. Сквозь деревья мелькнула крыша — низкая, покосившаяся, с трубой, из которой валил тот самый серый шлейф.       Конюшня? Сарай? Гарри не было дела.       Он рухнул у порога, прижав ладонь к щели под дверью. Тепло обожгло пальцы, заставив всхлипнуть. Внутри послышалось фырканье, скрип сена.       Ему действительно хотелось убить себя, но он больше не мог. Ничего не случится, если он просто согреется. Просто поспит в тепле и выпьет немного воды, совсем чуть-чуть...       — Кто там? — голос грубый, с акцентом.       Дверь распахнулась, и Гарри съежился, заслоняясь рукой от света.       На пороге стоял мужчина в овчинной куртке, с фонарем в руке. Его лицо, обветренное и жесткое, исказилось от удивления.       — Черт возьми! — он отступил, крестясь. — Живой?       Гарри попытался заговорить, но язык онемел. В глазах потемнело. Последнее, что он услышал — скрип половиц и бормотание:       — Боже помилуй, Всемилостивый...