То же небо — опять голубое

      Чемодан ритмично дребезжал колесиками, весело подскакивал на выбившихся из дорожки камнях. Большой и громоздкий, он гордо тащился по мраморным ступенькам, широкой спиной не позволяя кому попало приблизиться к хозяину. Даже скрипнул на гоблина, щурящего черные зенки.       Церемония повторялась из года в год: Гринготтс, гоблины и чемодан.       Звонкие галлеоны не хотели падать в тощий карман без шелестящей бюрократии и минутного самоуничижения.       Том достал листок со списком покупок и маленькую книжечку, куда кривым почерком костлявые пальцы снова впишут сумму из фонда. В последние два года ее увеличили почти вдвое, и Том подозревал, что дело не столько в инфляции, сколько в поредевших скамейках Хогвартса.       — Вашу палочку, — прокряхтел седой гоблин с длинными завитыми усами. — И документы, пожалуйста.       — Вот, сэр, — Том указал на серебряное блюдце, куда минутой ранее положил кулек.       — О, да, да, — гоблин поправил пенсне, — тогда минуту, молодой человек.       Том отошел и подтащил чемодан ближе к стене во избежание несчастных случаев. В прошлом году из-за неосторожности пришлось потратить пару сиклей на починку кожи.       Денег всегда не хватало, а выглядеть оборванцем Том не смел, как и засветиться у доков — с его репутацией социальная смерть была бы обеспечена. Так что с трудом заработанные пенни улетели на непредвиденные расходы, оставив после себя неприятные воспоминания. Те все еще булькали желчью у горла, напоминая, из какой канавы он вылез.       В стороне так же булькал разъяренный Нотт: размахивал руками и угрожающе нависал над щуплым стариком, тыкая пергаментом в седую макушку. Незадачливый клиент злобно кривился, сожалеюще заламывал пальцы, но смиренно переносил побои.       Том оперся на стойку. За общим шумом банка разобрать слова не получалось, поэтому лишь разглядывал Нотта, размышляя о превратностях судьбы. У его профессора оказался весьма своеобразный вкус: красивое личико и смутное прошлое. Знал ли профессор, с каким человеком связался?       Взгляд Нотта также замер на Томе и опустился на запыленные лондонскими переулками ботинки. Том приветливо осклабился, когда Нотт, насмотревшись, решил подойти ближе и вычищенными туфлями пристроился рядом.       — Том. Какая неожиданная встреча.       Циничное высокомерие, смазанное топленым сахаром улыбки, упало иронией нарушенной традиции. Знающие друг о друге больше положенного, они никогда ранее не разговаривали.       Том вгляделся в острые росчерки черт, глубину сапфировых радужек. Оплотом офисной строгости выглядывал из-под жилета галстук. Не сдвинулся и после побоев.       — Здравствуйте, — вежливо кивнул Том, чуть прикрыв веки.       — Закупаешься к учебе?       Голос низкий, твердый, без странных растягиваний. Если бы Том не видел ту сцену в саду, никогда не догадался бы, что перед ним гей. Хотел ли Нотт удостовериться в своих подозрениях, подойдя к нему посреди важной встречи?       — Да, сэр. Скоро Хогвартс. Вы здесь по делам?       Нотт скривился, уводя взгляд на ждущего в стороне старика.       — Как видишь, — он вздохнул, — в будущем не становись юристом, если не хочешь погрязнуть в неверно заполненных бумажках. Поверь, это самое отвратительное, что можно представить.       Из-за стойки высунулся нос гоблина, отблески свечей заплясали на зеленой лысине.       — Ваше пособие, мистер Риддл, и обменянные пять галлеонов.       — Спасибо, — Том аккуратно забрал документы и небольшой мешочек, — хорошего дня, Грогхурт. Вы хотели что-то спросить? — он обернулся на шагнувшего в сторону Нотта.       — Нет, только перевести дух и посмотреть на что-то более приятное, чем доисторические древности, — криво улыбнулся Нотт и взмахнул рукой. — Не буду тебя задерживать.       Том кивнул удаляющейся спине. Ответа от него Нотт дожидаться не стал — слишком властный и самолюбивый, чтобы задержаться дольше чем на минуту рядом с мальчишкой в маггловской рубашке.       Чемодан снова зашуршал колесами, задребезжал расхлябанной ручкой, напоминая, что неплохо было бы подкрутить болтики, а лучше купить новые — шлиц от вечных починок совсем смазался. Скрипнул от резкого торможения, потому что в шуме толпы неясным отголоском прозвучала торопливая речь.       Том обернулся и выискал глазами знакомый силуэт. Споткнулся о непривычную прическу — длинный хвост черных волос сменился маленьким пучком на затылке, из которого высвободилась пара прядей, скрутившихся кольцами на шее. На мгновение стало жаль. Тому нравилось касаться их, перебирать в руке, проводить пальцами, чтобы ощутить легкий аромат.       — Мы идем? — голос тот же, чуть мягкий на низких нотах, только смешно нетерпеливый. Том улыбнулся, вслушиваясь. — Или работа в нерабочее время?       — Отменили пакет документов, требуется мой штамп на новый. Я уже перенес встречу.       — Но мне нужно до субботы! — пискнул старик, встряхивая свертком пергамента.       — Пусть перешлет на почту, в чем проблема? — профессор приподнял бровь.       — Сегодня пятница!       Том смешливо фыркнул, двинулся дальше. Какая нелепость. Иногда профессор, слишком рассеянный для своего же блага, говорил удивительные вещи с удивительной серьезностью. Рассеянность заключалась и в полном отсутствии желания заметить хоть кого-то еще, помимо объекта мыслей. Очевидно, Том таким объектом не был.       Улица, многолюдная, размылась ярким солнцем. Здесь переплетение запахов из ларьков и аптечных кувшинов сбивало ощущение пергаментности банка. Толпа утягивала за собой от магазина к магазину, шушукалась новыми сплетнями, замирала у витрин детьми с яркими глазами и звонкими выкриками.       Том отсчитал один галлеон и шесть сиклей, подхватил связку учебников и всунул в чемодан. Хотелось еще немного побродить по лавочке, выискивая дополнительную литературу, но поток студентов с родителями мешал продвигаться между стеллажами. Том с сожалением вздохнул. Возможно, стоило попросить уменьшить чемодан? Он окинул взглядом нервного продавца… и вышел на улицу.       Засунув руку в карман, двинулся к уличной закусочной. Кнатов осталось ровно на чашку кофе, сэндвич и угол, где длинные ноги не удивят короткостью штанин. Вспомнились другие, в безобразно белых туфлях, притоптывающие лакированными каблуками. Стук засел в ушах, как и голос, как и движения рук, и наклон головы, открывающий кожу шеи.       Том облизнул губы, ткнул в белый ломтик пастилы вместо сэндвича, подхватил кофе, уносясь к ожидающему его чемодану. Зубы надавили, сжали сахарную пудру.       Слишком сладко для жаркого дня.       Свой порыв Том не понимал, оттого скрупулезно выискивал причину сбоя. Вгляделся в исходящий паром кофе. Отражение дрогнуло от судорожного выдоха. Оно не было ни довольным, ни злым — мутное, как и чувства внутри. Скулящим щенком что-то скреблось за ребрами, кололо щеки.       Том ждал, ждал все лето, но профессор так и не пришел навестить его. Том стоял там совсем рядом, но профессор так и не заметил. Так почему же Том ощущал толику счастья?       Злость, радость, апатия — все попеременно проносилось в жизни, вшивалось нитями мимики и сокращением мышц. Том никогда не чувствовал себя одновременно злым и радостным. Нелогично, невозможно испытывать все сразу. Но он испытывал.       Влюбился ли?       В дальнем конце зала ворковала парочка: девчонка в цветастом платье и вальяжно сидящий парень, топящий улыбку в чашке. Зажатые движения, смущенные взгляды, наверняка нелепые шутки.       Когда встречались два парня, все происходило так же? Походы по кафе, поцелуи в укромных местах? А секс?       Том не был невинным ангелом и с механикой знаком — в Ист-Энде не редкость встретить в тупичке крикливую леди с задранной юбкой. Мальчишки тут и там рассказывали о подвигах, мечтали «завалить девчонку посимпатичнее, и чтобы с формами». Том воодушевления не разделял и кривился. Люди казались похотливым скотом, да и выглядели соответствующе — покрасневшие лица, визгливые крики, конвульсивные движения. Том насмотрелся на подобную любовь во всех ее проявлениях: девушки, парни, дети. Все — безумие.       Оно давно поглотило его, и что-то чистое и невинное выглядело нелепым лицемерием.       Том перевел взгляд на последний кусочек пастилы. Кожа профессора выглядела похоже. Том знал, что она не была сладкой — соленая, как и у всех людей; не такая же мягкая и цвет не настолько белый, с самым обычным пигментом. Он знал, но необъяснимо чувствовал иначе.       Было забавно наблюдать за собственной иррациональностью и мечущимися мыслями. Увидев профессора сегодня, Том вдруг прочувствовал прежнее отрицание как глупую шутку.       Очевидно, Том хотел его. Очевидно, Том хотел профессора не так, как знал. Очевидно, он ревновал настолько, что мечтал переломать Нотту каждую из костей. И, очевидно, не станет исполнять фантазии, потому что глупый профессор был бы несчастен.       Том накрыл дрожащие губы ладонью. Насколько же все было нелогично.       Его раздирало неудержимое веселье, осевшее внутри горькой тяжестью. Любовь оказалась более абсурдной, чем он себе представлял.

***

      — Так. Отойди немного в сторону.       Мэг махнула рукой, не обращая внимания на дергающего за юбку сына. Санни вел себя на удивление послушно и, пошатываясь, стоял, засунув большой палец в рот, но так и норовил стащить юбку с матери, отчего несколько снимков неизбежно испортились. А ведь пленка была не бесконечной.       — Там солнце, — скривился Том.       — Ну тогда чуть вперед выйди, тебя же в тени не видно, — Мэг ухмыльнулась, — и твой начищенный значок.       Том с неохотой сделал шаг, и жаркое августовское солнце ударило в глаза, заставив щуриться. Поправил воротник рубашки, уже мокрый у шеи.       — Вот так, отлично, — Мэг вскинула руку и чуть подалась вперед, — готово! Подай бутылку, пожалуйста.       Она устало села на траву и притянула к себе сына — его панамка почти слетела, а на пухлых щечках выступил пот.       — Нехорошо, — покачала головой Мэг и, поймав бутылку от недовольного Тома, дала Санни попить, — можно же было у нас сфотографироваться. Зачем сюда тащить?       Мантия, аккуратно свернутая, отправилась в тканевую сумку, как и брюки с рубашкой. Том с сожалением смотрел на пятна у воротника, прикидывал, остался ли еще крахмал, и совершенно не замечал поджатых губ подруги. Вопрос он решил проигнорировать за ленью шевелиться больше положенного. Жара почти оставила его без сил.       — Надень уже штаны! — не выдержала Мэг, отворачиваясь. — Совесть потеряна при рождении, но почему твое «я весь такой джентльмен» при мне не работает?       Том хмыкнул и с сожалением надел растянутые шорты. Хотелось уже окунуться в речку, съесть мороженое и спрятаться в тенек, но сегодня его ждал долгий забег по переулкам и встреча с парочкой знакомых.       — Пошли, — сказал он, перекидывая сумку за спину, и сбежал вниз с пригорка.       Тропинка, высохшая из-за стоящей жары, вскидывала пыль при каждом шаге. Том пошевелил пальцами в тапочках, вытряхнул камешек, проскочивший под стопу.       Каникулы почти закончились, и в общей сложности он получил восемь писем и одну открытку — профессор хвастался урожаем клубники. Том решил ответить тем же.       — Хочу с вишневым сиропом, — напомнила Мэг о недавнем уговоре, — и банку джема.       — У нас все равно нет льда.       Мэг выбежала немного вперед и приподняла подбородок, не давая Санни щипать себя за губы.       — Скоро будет. Я договорилась с рыбаками у пристани, мне обещали полные две корзины.       — Твоя самодеятельность провоняет рыбой, — не оценил план Том.       — Я его промою.       Том выгнул бровь. Все же колотый лед с хрустящей чешуей не лучший выбор для мороженого, но он не спорил. Мэг пребывала в фантазиях о собственном ресторанчике и старательно набивала шишки.       У ларька с мороженым подпрыгивали на месте два мальчика, не отрывая взгляда от стругающего лед дедушки. Брусок скользил с шуршащим звуком, заглушал капанье таявшего снега. Внизу уже сформировалась лужа, за которой маленькими глазками следила лягушка. На ее счастье, заметил мелкое земноводное пока только Том.       Дедушка достал две жестяные формы и вскоре, передав детям мороженое, принялся за новый заказ. Мэг выбрала себе жестяное сердечко и искренне возмутилась, когда старик вставил палочку в самую середину изгиба. Том в спор не вмешивался, сосредоточившись на визжащем Пельмене — дядя не дал измазаться мороженым. Снег стремительно таял, и, заметив наконец потемневшее лицо Тома, Мэг побежденно забрала ребенка и зашагала прочь от ухмыляющегося в усы продавца.       — Не забудь еще купить тетрадь, — напутствовала Мэг, когда они добрались до развилки, — лучше подержанную — тогда можно две или три взять. Понял?       — Сейчас сама пойдешь, — огрызнулся Том, доставая из сумки пакет с камерой.       — И пойду, — Мэг уперла свободную руку в бок, — а с Санни ты нянчится будешь. До отъезда еще две недели — десять раз смотаться успею!       Том махнул рукой, как бы говоря: «конечно, конечно, вперед и с песней», и зашагал в сторону остановки. Уже в автобусе устроился у окна, положив сумку на колени. Пересчитал пенни перед настороженными глазами тетушки сбоку, та свою сумку прижимала чуть ли не к груди. Том в ответ с паникующей гримасой прижал свою, продемонстрировав край камеры. Постарался не рассмеяться, когда опешившая женщина вжалась в окно, наверняка горячее от солнца.       Фотомастерская ютилась в узком переулке между салоном и магазином радиодеталей. Хозяин ее задрал цену, соответствующую пафосности выговариваемых букв, и велел погулять где-нибудь подальше, ибо негоже всяким в шортах портить приличное ателье приличного мастера.       Том оглядел шорты, пыльные ноги и пожал плечами — они все еще находились в Ист-Энде, в котором отродясь ничего приличного не водилось. Это касалось и улицы со старыми серыми зданиями, где Том однажды встретил профессора.       Здесь периодически появлялся Нотт, плохо скрывающий отношения с доками триады. Опиум у местных считался товаром ходовым: негромоздкий, дорогой, а главное — затягивающий. Толкали его везде и все. Маленькие курьеры бегали по салонам к господам, особенно неудачливые там же и оставались.       Том прищелкнул языком, увидев, как Нотт с вежливой улыбкой провожал бледную, как моль, леди. Том ее даже знал — мадам Жозефина, молодая вдова, любившая мелкие благотворительности.       — Every little Lambeth gal (Каждую девчонку из Ламбета), with her little Lambeth pal (со своим маленьким приятелем из Ламбета) — you’ll find 'em all (вы найдете их всех), — напевал он, сворачивая к аллее, — everything free and easy (все бесплатно и легко). Why don’t you make your way there? (Почему бы тебе не отправиться туда?)       — Куда хочет отправиться милорд?       Том медленно обернулся, пустым взглядом скользнул по фигуре рядом.       — Принес?       Поняв, что удовлетворять его любопытство никто не намерен, Нестор печально поджал губы, но все же передал увесистый сверток.       — Я с таким трудом достал ее для вас, и, конечно, я всегда рад помочь, но должен напомнить, что книгу необходимо вернуть до отъезда, — Нестор замолчал, заметив, что его, кажется, не слушали, и спросил. — Кто-то занимает все ваши мысли, милорд?       Милорд махнул рукой, разглядывая золотистый переплет.       — Понял, — поднял ладони Нестор, — что насчет прогулки? Мы так давно не виделись, и я знаю несколько хороших мест…       — Нет, — Том открыл последнюю страницу книги, где стояла потертая печать. — Почему ты принес оригинал?       — У нас нет копии, — покачал головой Нестор. — Вы можете не знать, но эта книга из личной коллекции моей семьи, и не нашлось глупца, решившего скопировать ее.       — Как любезно с твоей стороны, — Том осклабился. В последние дни его все больше раздражали чистокровные детишки. — Свободен.       — Не торопитесь, Тони тоже планировал присоединиться к нам, — быстро сказал Нестор, заметив, что Том шагнул в сторону. — Мы хотели забежать в Шедж. Туда нанимают только самых красивых девушек, и у каждой свой талант. Может, кто вас привлечет?       Об этой части жизни Нестору заботиться не следовало, но Том не стал его поправлять. К тому же он уже нашел человека, сумевшего привлечь его.       — Он вернулся?       — Да-а, — Нестор обошел Тома и приобнял за плечи, посмеиваясь, — и собирается привезти подарок. Так что?       — Нет, — Том шагнул вперед, вскинул вверх руку со свертком, золотое плетение сверкнуло на солнце, — и не пишите мне. Оба.       «Это лишь предположение», — напомнил себе он, засовывая книгу в сумку. Но предположения часто били наотмашь. К сожалению, в библиотеке Хогвартса не нашлось ничего, кроме кратких справок. Запретная секция наверняка бы предоставила больше информации, только Нестор — понятнее и надежнее. Свой билет в Запретную секцию Том планировал потратить на идею более значимую.       Но то касалось планов далеких, на расстоянии вытянутой руки же ему улыбался соседский парень с веснушками на щеках. Симпатичный, неугомонный, он ел конфеты и щебетал, перечисляя все свое многочисленное семейство.       Глаза его — васильковые, чересчур широко распахнутые, на подбородке ямочка, легкий загар на запястьях, ноги длинные и стройные. Его звали Элвис. Дурацкое имя.       Они сидели на поляне заброшенного склада у Темзы, где строили что-то вроде убежища.       — Тебе не скучно со мной? — вдруг спросил Элвис, склонив голову набок.       Не то чтобы ему нужен был ответ.       Том качнул ногой. Они обсуждали хрупкую самооценку парня не в первый раз. Непостижимым образом простое человеческое «семья», «дружба» в какой-то момент падало в яму личных переживаний. Том не очень понимал, но терпел, улыбался и корчил смешные физиономии. В целом, изображал обычного подростка, носящего в убежище очередной перекошенный стул.       — Меньше забивай свою хорошенькую голову чепухой, — Том потрепал парня по волосам. — Опять Майк?       — Мысли читаешь? — недовольно пробурчал Элвис. — Откуда ты все знаешь?       — Ну, на то друзья и нужны?       Том завалился на траву и сорвал цветок. Его обглодали местные муравьи, один из них все еще висел на кончике листа, пытаясь не сорваться вниз.       Друзья? Имело ли это значение для такого, как он? Том думал, что нет.       — Говоришь такие вещи, — скривился Элвис, — ты романтик, что ли? Или как их там…       — Возможно? — Том вздохнул, перекрутил цветок в пальцах. — Я еще не знаю. Но — нет.       — Что нет? — не понял Элвис.       — Мне не скучно с тобой, — Том перевернулся набок, подперев голову рукой. Сощурился, разглядывая пушистые облака. — А вот ты думаешь о глупостях.       — Кто бы говорил. Завис и витаешь где-то, а я тебя зови.       — Я тебя обидел? — спросил Том и аккуратно продел ромашку за ухо парня. — Прости.       Красиво. Элвису подходил белый цвет, как и веснушки, как и яркие голубые глаза. Том любовался, пока парень не отпрянул в сторону. Вот такой стеснительный друг. Но Том больше не мог ждать. Он так устал ходить кругами. Или просто устал. Слишком утомительно исправлять не только мир вокруг, но и себя самого. Тома сиреной завлекала власть над человеком, изменившим его судьбу.       Прочувствовать ее, выпить до капли, впитывая в ненасытное бесформенное нечто внутри…       — Ты чего? — звонко вскрикнул Элвис, уши его покраснели. — Не дури, а? Не смешно! Я же не… не…       — Кто? — вскинул бровь Том и подался вперед, почти вплотную приблизившись к смущенному лицу.       — Не девчонка! — нашелся Элвис и попытался оттолкнуть Тома, но не слишком преуспел.       Сведенные колени, раскрасневшееся лицо… Том не стал делать вид, что не заметил, и опустил взгляд вниз. Парень резко натянул майку, отполз подальше и стыдливо отвернулся, зло буравя притоптанную траву.       Том нашел его месяц назад. Занимался Элвис не самым благородным делом: подглядывать за купающимися в реке парнями не входило в список обязанностей порядочного джентльмена. Возбужденный, кусающий губы и отчаянно не признающий самого себя. Такой вот подарок, свалившийся под ноги.       Как любой нормальный парень, он, конечно, пыжился, выпячивал мужественность, округляя тощую грудь. Свистел вслед проходящим девицам и коллекционировал военные плакаты. Слишком резкий смех, слишком громкий голос, слишком цепкий взгляд, скользящий по силуэтам рабочих на причале, — Элвис так хотел казаться «как все», что в итоге нарвался на подзатыльник от старшего брата и с тех пор за поддержкой бегал к новому знакомому.       — Оу…       Том старательно давил улыбку, лезущую на лицо, пока Элвис читал ругательства на манер молитвы.       — Это не…! — попытался он оправдаться, но наткнулся на насмешливый взгляд Тома. — Твою ж мать…       Все же развивать отношения можно было по-разному. Тому почти нравилось наблюдать за внутренними страданиями парня, но неловкий момент стоило пережить вместе.       Том собирался стать якорем в корчащемся мире одинокого идиота.       — Все в порядке. Меня не задевает… это.       — Я не хотел, — Элвис поднял голову, серьезно нахмурил брови и крепче стиснул пальцы на плечах. — Это больше не повторится.       — Да все нормально, — закатил глаза Том.       Он протянул руку и очень осторожно, давая время отпрянуть, убрал прядь волос со лба парня. Пальцы слегка коснулись кожи.       — Пойдем? Пора забить дыру, а то потемну провалимся. Ты же взял гвозди?       Том думал, что ему не нужны друзья, а отношения — что-то за гранью времени, проведенного с пользой. Он наследник Слизерина. Он повелитель, предназначение которого очистить мир от скверны. Он почти забыл, что такое жизнь, пусть и жаждал ее.       Сейчас Том раздумывал, а был ли другой путь. Этим летом вокруг хвостиком крутилась Мэг, Пельмень ползал у ног — ничего волшебного и великого. Самое обычное лето для кого угодно, кроме него. Для Тома оно — самое необычное. Осознание своих чувств словно подорвало что-то внутри, заставило в спешке учиться тем вещам, что когда-то казались неважными.       Что такого великого в чувствах, раз они заставляли его разрушать себя?       Том в спешке строил новое «я», надеясь, что профессор никогда не узнает… какое наслаждение на самом деле испытывал, сводя приют с ума. Неутолимая жажда мести за то, что пропах дырой, где родился. Он ненавидел всех и мечтал каждого увидеть в роли Билли, с отчаянным неверием смотрящего на повесившегося кролика.       Его «эффект бабочки», его Аве Мария, лелеющая судьбу на кончиках пальцев, его дорогой профессор, чью тихую ярость он опробовал на вкус, сместил неизменное ранее направление.       Том станет лучшим. Лучшим учеником. Лучшим ассистентом. Лучшим любовником.       Поэтому с терпением укротителя изображал Мэг, вымаливающую у миссис Коул дополнительные талоны, — был мягок и учтив. Легко прикасался к лопаткам, что-то прося, хватал за руку, оттаскивая к забору, над которым возвышалась яблоня со сладкими желтыми плодами. Взгляд долгий, улыбка понимающая. Их маленькая тайна, переросшая в шутливые подколы и долгие разговоры о будущем.       Элвис расцвел в нем, как цветок в темноте, тянулся к скупому свету внимания с трогательной, жалкой настойчивостью. Том был яркой сказкой, воплощенными мечтами о принятии и любви. О первом сорванном в шутку поцелуе. Он так много оставил после себя, что Элвис пропитался им насквозь.       Закат окрасил берег реки, опалил собой их ветхое убежище. В руках тлела сигарета, уносясь дымом в росчерки облаков. Они стояли по щиколотки в воде, такой же яркой, как солнце.       — Здорово, что мы познакомились, а? — Элвис поджал губы, отвел взгляд к противоположному берегу, где в сумерках чернели сосны. — Но почти год… долго это. Очень.       — Ага, — просто отозвался Том, обхватывая пальцами чужую ладонь.       Горечь сигареты распространялась на языке, копилась желчью в горле. Он не знал, зачем начал курить. Просто дым рассеивал мысли.       Элвис досадливо пнул воду, подняв брызги, запрокинул голову — свободный, как летний ветер. И такой же легкий. Том вдохнул запах его кожи, прикрыл веки и в бессильном вздохе опустил лоб на плечо. Элвис всегда пах чем-то сладким, как яблоневый пирог, как подтаявшее мороженое. Его волосы со смешными завитками щекотали кожу, чуть раскачиваясь от ветра, и Том почти поверил, что что-то чувствовал.       — Пойдем? — хрипло спросил он, крепче сжимая холодную ладонь.       — Зачем? — спросил Элвис, повернувшись.       Голубые глаза отливали золотом, блестели в самом сердце, где Том мог увидеть свое отражение.       — Почти год, да? — он чуть отстранился от плеча. — Хочу запомнить.       Элвис сам потянул его к убежищу, все еще жалкому, но хранящему их следы: полотенце на ободранном кресле, кривые запчасти на столике, книга у подоконника. Разбитые окна пропускали ветер, шевеля тюль, светлым пятном позволяли солнцу освещать кровать, устланную простынями.       — Я, — голос Элвиса дрогнул, — могу ли я… Я хотел сказать…       Том слушал, молча вглядывался в линии лица, в чуть дрожащие ресницы. Отсчитывал чужой быстрый пульс под подушечками пальцев.       — Ты мне нравишься.       Он знал.       — И ты мне. Тоже.       Он почти верил. Только если бы слова что-то значили…       Том подался вперед, наклонился так близко, что дыхание переплелось, кожа прикоснулась к коже, откликнулась последней секундой волнения перед тем, как воздух застрял в легких.       Они не умели, не знали, но инстинктивно чувствовали, прижимались друг к другу губами, рисовали тот момент юношеской страсти, который сложно забыть. Действительно сложно.       — Я… я не знаю, что делать, — признался Элвис, и его пальцы судорожно сжали талию Тома.       — Я покажу, — хмыкнул Том, целуя лоб, — если ты не хо…       — Хочу.       Элвис резко шагнул к кровати. Показывал решимость? Том смотрел на него сверху вниз и не мог сдержать улыбку. Забавный.       — Как скажешь.       Он толкнул парня на простыни, присел рядом, снимая футболку. Стянул чужую рубашку, отбросил в сторону. Мимолетной лаской коснулся груди. Он рассматривал стройное тело, пока Элвис не осмелел и не потянулся к его бедрам, пытаясь одной рукой развязать повязку на штанах. Том приглушенно рассмеялся, стягивая шорты с увлеченного парня. Потянулся к карману, выхватил маленький тюбик, бросил на кровать под любопытный взгляд.       Красота тела, изгибы линий — Том отмерял сантиметр за сантиметром, пробуя, чувствуя. Худые плечи, узкие бедра… Том впивался зубами в светлую кожу шеи, зализывал, шел дальше до мочки ушей, до дрожащего кадыка. Он растворялся в этом ни на что не похожем чувстве. Абсолютном, сладостном, горячем, как расплавленный металл, заливающий каждую трещинку его существа. Расколотый, эти эмоции Том понимал и стремился стать цельным. Живым.       — Ложись на живот, — приказал Том, раскручивая крышку и подхватывая пальцами мазь.       Элвис медленно перевернулся, уткнувшись лицом в простыню. Он почти трясся птенчиком, когда Том огладил поясницу и коснулся бедер. Смазанный палец с трудом прошел внутрь. Спина, тонкая и белая, напряглась, лопатки выступили острыми углами. Том задержал взгляд на них, другой рукой отодвинул ягодицу, рассматривая, как двигался палец.       Элвис сжимал его слишком сильно.       — Расслабься, — сказал Том, стараясь отрешиться от собственной скованности.       — Не получается, — сдавленно прошептал Элвис, — это не так легко…       — Просто, — Том сжал челюсть, — попробуй.       Он чуть вытащил палец, плавно ввел глубже, снова наклонился вперед, целуя лопатки, пытаясь отвлечь. Мысли сбились, и Том раздраженно выдохнул. Он прикусил кожу, лизнул, толкнулся глубже. Элвис вздрогнул, коротко вскрикнув в простыни, повернул смущенное лицо, острым взглядом обводя обнаженное тело рядом. Рука потянулась к бедрам, пробежалась пальцами до паха, обхватывая плоть.       Том, застыв, смотрел, как ладонь начала скользить вверх и вниз, как Элвис, прикусив губу, вглядывался в его лицо. Том улыбнулся, огладил растрепанные волосы и ввел второй палец.       — Вот видишь, — его голос прозвучал низко и немного хрипло, когда парень стиснул зубы. — Ты можешь.       Том выпрямился, схватил чужую ладонь, сжимая сильнее, и ускорил движения.       Нерешительность отодвинулась за глухую стену, сменившись притупленным инстинктом. Кто-то внутри говорил его голосом, смотрел, отслеживая малейшие сокращения мышц, слушая учащающееся дыхание. Элвис шире распахнул глаза, когда Том развел пальцы внутри него. Забормотал что-то припухшими губами.       Том наклонился, чтобы поцеловать их. Скользнул языком, пробуя чужой стон.       Это не было любовью.       Том одной рукой прижал Элвиса к матрасу, а другой направил себя.       Это даже не было удовольствием в том смысле, как его описывали другие мальчишки.       Том впивался в бедра Элвиса пальцами, вбивался следом, охватывал собой каждое движение.       Боль. Том видел ее в сведенных лопатках, чувствовал в судорожном сжатии тела под собой. Собственные ощущения сжигали остатки сдержанности, нежность рассыпалась прахом.       Небеса были другими. Они полнились криками, разливались слезами по горящим щекам.       Это не было любовью, и Тому пришлось остановиться.       Он аккуратно вышел, огладил бедра, талию, плечи и перевернул Элвиса, целуя в губы. Худые руки обвили его шею. Элвис неловко мазнул поцелуем по подбородку.       Том засмеялся.       — В порядке?       — Да, — Элвис прижался лбом к груди.       — Ты прячешься? — весело спросил Том, чуть отталкивая парня, провел пальцем по щеке, убирая слезу.       — Нет, — Элвис упрямо откинулся на подушку.       Том не стал спорить, опускаясь следом. Кожа тесно прижалась к коже, грудь соприкоснулась, и Элвис запрокинул голову, обнажив длинную линию горла. Том скользнул по ней языком, припал губами к пульсирующей артерии.       Чувства, он пытался осознать их: требовательные и томные, резкие и жадные, они жили в нем где-то глубоко за твердыми костями, разгоняя кровь.       Это не стоило даже ногтя визгливых женщин. Том чувствовал, как сопротивлялись мышцы при резких толчках, видел, как высоко поднималась грудь, слышал жалкие ошметки чужого дыхания.       Он хотел большего. Хотел вернуть агонию на это лицо. Такие живые эмоции, разжигающие в нем что-то совершенно дикое. Маленький распад, чтобы после собраться обратно.       Его милый Элвис.       Член плавно вошел внутрь.       Его плачущий смелый друг, сдерживающий незамутненное непонимание в голубых глазах.       Элвис крикнул, коротко и глухо. Тело под Томом выгнуло дугой, сотрясло дрожью.       Том наблюдал за этим несколько секунд, поглощал взглядом сжавшиеся на талии стройные ноги, чувствовал, как мышцы обхватили его плотным кольцом, и позволил себе сорваться.       Том навалился, вдавливаясь до конца, вогнал себя в расслабленное, податливое тело резко, почти жестоко, пока волна тугого, болезненного удовлетворения не накатила, не затуманила сознание. Он уткнулся лицом в подушку, сдерживая собственный стон, чувствуя, как спазм прокатывается по спине.       Том чуть приподнялся, опустил взгляд вниз, но увидел лишь смутные очертания переплетенных тел.       — Хорошо? — хрипло и едва слышно спросил Элвис, когда Том опустился рядом.       Ветер из разбитых окон поднял занавески, прошелся по комнате вечерней прохладой. Том повернул голову, тут же наткнувшись на смешно покрасневший нос.       — Да, — он протянул руку и смахнул влажную прядь со лба парня. — А тебе? Было больно?       — Немного, но это, — Элвис запнулся, ища слова, — мне понравилось. То есть не боль, а потом. Хотя нет, — он раздраженно поджал губы, и Том усмехнулся, — дай мне мозги в кучу собрать.       — Дурак, — произнес Том беззлобно. — В следующий раз будет лучше.       — Но ты уезжаешь, — Элвис тяжело вздохнул и чуть привстал на локтях, нависая над Томом. — И вернешься только следующим летом.       — Ну я же вернусь, и мы продолжим с того, на чем остановились, — Том хмыкнул. — Время быстро пролетит.       — Ага, как сейчас. Уже ночь вообще-то, — простонал Элвис, вглядываясь в окно, за которым небо окончательно потемнело. — Мать меня убьет.       — Да ладно, вас же много, — попытался пошутить Том, но наткнулся на суровый взгляд и угрожающе стиснутый кулак. — Понял.       — Вот и отлично, — Элвис неуклюже поднялся и стал подбирать с пола одежду, — нас хоть и много, а мамка глазастая. Мне хана. А это еще что?       Он повернул руку под лампой. На запястье красной отметиной проступил след от зубов.       — Ты меня укусил? — неверяще спросил парень. — Когда? Нет, подожди, — он принялся осматривать остальное тело, — а это что?       Том натянул футболку и невинно ответил:       — Последствия.       Он в самом деле не испытывал раскаяния.       — Так, посмотри, — Элвис подошел почти вплотную, — где еще есть? Есть на шее?       — Есть, — не глядя ответил Том. Он отчетливо помнил, куда впивался зубами.       — И как мне это объяснить? — взорвался парень, в отчаянии рассматривая очередной засос.       Том облокотился о стол и тяжело вздохнул. Ничего страшного же не произошло, из-за чего паника? Он не понимал.       — Можешь соврать про комаров или сказать правду, — пожал он плечами.       — Ты больной? — спокойно спросил Элвис.       В руке он сжимал штанину, отчего угрозы в позе значительно поубавилось. Том решил больше не дразнить парня и посоветовал:       — Не обязательно же все рассказывать. Соври про девчонку.       — А это мысль, — воодушевился Элвис, подхватил брошенную в углу сумку и с тяжелым вздохом подошел к Тому. — Пойдем?       Том присел на край стола. Он не знал, что делать дальше, поэтому просто опустил голову, слегка приобнимая парня.       — Иди первый, — сказал он, утыкаясь лбом в грудь Элвиса, — нельзя, чтобы нас увидели.       У Элвиса всегда были холодные пальцы. Том чувствовал их прохладу даже сквозь футболку, но сейчас те казались удивительно теплыми. Они расчесывали его волосы, заправляли непослушные пряди за ухо. Том повернул голову и легко поцеловал ладонь.       Он знал, что Элвис не хотел расставаться так быстро. Расстроенный, он всегда становился молчаливым, и Том решил загладить вину обещанием.       — Я напишу тебе.       — Хорошо, — тихо согласился Элвис.       Том поднял голову, встречаясь с прищуренными в задумчивости глазами. Они чернели в полутьме, едва отражая тусклый свет лампы.       Элвис ушел с легким поцелуем. Том еще долго сидел на столе, вглядываясь в разбитые окна.       Сделал ли он все правильно? Том старался воплощать самое светлое, что только мог, и кажется, Элвису нравилось. Это… нормальные отношения?       Том закурил, бросил потухшую спичку в реку и пошагал в сторону перекрестка.       Кто бы ему сказал, как правильно. По крайней мере произошедшее не походило на крики из тупиков или что-то подобное. Так откуда взялось это тошнотворное чувство? Внутри что-то надломилось, обрушилось вниз. Словно со дна пропасти он выдыхал какую-то эмоцию, которую не мог осознать.       Он старался быть человеком, но не справлялся сам с собой. Дикий и безумный, желал сдавить пальцы на горле человека, ради которого собирался стать лучше. Агония была бы прекрасна. Слезы — драгоценной россыпью у уголков зеленых глаз. Животная страсть, такая понятная, инстинктивная — как ясно Том ощущал ее в себе без утомительного осознания, так сильно подавлял. Ведь это не любовь.       Плохой мальчик мог стать хорошим, но дефектный изначально мог ли стать нормальным?       Том перепрыгнул ручеек, обогнул валун и запрокинул голову вверх.       Небеса — жестоки. Крошечное насекомое, лишенное инстинктов, но насильственно их в себя впихивающее, мечтало стать еще более жестоким, закрыть собой небо и обрушить его на всех тех, кто по-настоящему жил. Но встретило человека, ради которого отступить не самая высокая цена.       Его спасительная милость, появляющаяся во снах смелым мальчишкой, а в реальности наставником, несущим на руках.       Том впихивал в душу эмоции, крошащие саму его суть, перекраивал и резал — начало, доступное только для такого, как он. Лишь бы стать человеком и отдать Гарри то, что сможет назвать любовью.