Время перед отъездом.

Возвращаясь в гостиницу, у Тани крутилось уйма мыслей в голове. Она задержалась на улице, докуривая сигарету, и вернулась поздно. Зашла в номер, огляделась, но увидела только недовольную Оксану с дочерью, и Ясю, мирно спящую на кровати у окна. Ульяна, по всей видимости, была в комнате у девочек. — А Мария Генриховна то где? — Протянула Таня, заглядывая в коридор, будто она появится на пороге перед ней. — Мария Генриховна? Так она же в другой комнате, — Бросила Оксана, и принялась ложиться. Таня, аккуратно выбравшись из номера, прошла по коридору к той самой двери. Дыхание участилось, а сердце, словно птица в клетке, принялось нервно биться. — Можно? — тихо спросила Таня, постучавшись. Ответа не последовало. Таня потянула ручку вперед, и заглянула в номер. Свет горел, пиджак и рубашка небрежно скомканы на кровати. Балкон чист, ни души. Таня прошла вперед, и услышала, как лейка душа барахлит. Она улыбнулась. По правде, ей уж подумалось, что Мария Генриховна тайком выбралась в ресторан. Таня вышла из номера, закрыла дверь так, чтобы не издать ни одного звука, и прошла к своей комнате. Она подумала, что встанет пораньше, дабы наедине поговорить с Марией Генриховной, потому что сейчас та явна ляжет спать. Таня забралась под одеяло, дрожа от холода, и стала всматриваться в окно, дабы утихомирить свою тоску. Темень да и только. Даже птиц не слышно. Проснулась она рано, в часов пять. Стараясь никого не беспокоить, Таня собрала чемодан и вышла в коридор. Гробовая тишина, ни одного голоса. Только от комнаты девочек доносится чье-то слабое посапывание. Таня, чуть ли не бегом, устремилась к номеру, в котором, как ей казалось, была Мария Генриховна. Таня хотела лишь одного: застать ее, увидеть хоть краем глаза до отъезда и поговорить - она аккуратно коснулась ручки двери. Голова кипела, ноги ныли от усталости и от того, что им не дали подремать на пару часов дольше. Таня постучалась, и не дожидаясь ответа, резко распахнула дверь. Никого. Кровать заправлена, даже вещей нет. С нарастающей тревогой Таня, даже не закрыв входную дверь, выбежала в коридор, устремившись по лестнице. Чуть ли не кувырками, она переступала через ступени и оказалась на первом этаже. В окно ударили слабые солнечные лучи. Светало. Женщина, сидящая за стойкой, с испугом взглянула на Таню. — Девушка, вы в своем уме? Пять часов утра. Не надо сотрясать этажи своим топотом, — кривясь, произнесла женщина, и принялась заполнять бумаги. Таня проигнорировала ее слова и подошла ближе. — Слушайте, а вы тут женщину не видели? Рыжую такую, с меня ростом, чуть выше даже, — Она потрясла рукой у себя над головой, изображая рост Марии Генриховной. — Была. Вышла совсем недавно, — сухо бросила женщина, и вопросительно уставилась на Таню. Таня, округлив глаза, бросила чемодан у стойки и пулей вылетела из гостиницы. Чемодан открылся, и как сундук с сокровищами, вытряхнул свое содержимое. Со двора виднелась синева моря. Чей-то плащ аккуратно развивался на ветру подобно волнам, и скрылся за зданием. Дым, уходящий от плаща по направлению ветра, выдал наличие сигареты. Таня аккуратно убрала выбившуюся прядь непослушных волос за ухо, и устремилась по направлению к женщине. Она встала рядом, и только коснулась ее плаща ноющим от холода пальцем, как по нему к самой ладони растеклась приятная теплота. Ее рука горела, и так хотела схватить ладонь Марии Генриховной, запустить в нее свою. Вдруг ее охватила резкая тоска по этому месту. Тоска от осозаниня того, что времени, проведенному здесь с Марией Генриховной, пришел конец. И он разрушается, долго и неприятно, словно нарастающая боль в груди. Завуч повернулась, и их взгляды встретились. Беспокойные и до боли полные отчаяния, а может, и надежды. Мария Генриховна отвернулась. Голова горела, словно кислота растеклась от нее к сердцу и разъедала все на своем пути. Она хотела закричать, но не могла, держала боль внутри и не решалась сказать о ней Тане. Мария Генриховна затянулась словно в последний раз, и аккуратно стряхнув пепел с сигареты, поднесла ее Тане. Таня шустро пристроила ее в рот, и с наслаждением пустила дым прохладному воздуху. — Таня, знаешь, — Начала было Мария Генриховна, — Все что было... понимаешь, это неправильно. Ты хочешь того, что невозможно. Таня встала перед ней, обронив окурок. Глаза заблестели, то ли от наступающих слез, то ли от солнечного света, но в них читалось горькое отчаяние. — Неправильно? — Таня подошла ближе, аккуратно протягивая ледяную ладонь. Как только Таня коснулась ее щеки, она загорелась пламенем. Сердце учащенно билось, почти вырываясь наружу. — Таня, хватит,  — Почти с жалостью сказала Мария Генриховна, и попыталась схватить ее ладонь дабы оттянуть, но не смогла. Таня схватила ее руку, такую же ледяную, и пустила себе под олимпийку к шее. Рука, не слушаясь, задрожала и нехотя обвила теплую кожу. Второй рукой Таня потянулась к ее лицу, и легонько поправила волосы. От холода губы Марии Генриховной посинели и едва дрожали. Тане хотелось унять легкую дрожь, согреть ее, прижать. Все что угодно, лишь бы она не убегала вновь от ее чувств. Она потянулась вперед, сквозь ее спутанные волосы, которые опять волной разметались по лицу Марии Генриховрой. Едва Таня приблизилась к ее лицу, завуч застыла, как громом пораженная. Их губы соприкоснулись, растекаясь приятным теплом по всему телу, уняв неприятную боль в голове. Мария Генриховна отпрянула назад, рефлекторно потянувшись рукой к лицу. Ее глаза загорелись, а дыхание, недавно выровненное, сбилось вновь. Она делала глубокие вдохи, закутавшись в свой плащ. — Таня, думаю, пора поднимать детей, — Спокойно ответила Мария Генриховна после долгой паузы, смотря куда-то мимо Тани, и пошла по направлению к гостинице. Таня не улыбалась. Она понимала, что все кончено. Ничего не вернуть и не исправить. Это действие повлечет за собой, возможно, уйму проблем, а может и разорвет их связь навечно. Но, остается маленькая надежда, что оно сблизит их, ведь Мария Генриховна не ответила ей отказом. — Мария Генриховна! — Крикнула Таня, тяжело дыша. Ее сердце все ещё горело надеждой. Замок олимпийки сломался, и Таня нервно старалась его затянуть, не отводя глаз от завуча. Она оглянулась, и их взгляды встретились вновь. Уголки рта Марии Генриховной приподнялись в нежной улыбке.