Дом поцелуев

У Грязных ворот как всегда воняло рыбой и чесноком. Но сильнее всего был запах мочи, никогда не покидавший Королевскую Гавань. Рыбаки простояли у прилавков весь день и теперь сворачивали торговлю. Под ногами у них сновали драные коты и облезлые собаки в надежде урвать потроха или рыбьи головы, но почти все лотки к этому часу уже опустели. Какой-то вшивый мужичонка с мозолистыми руками, поросшими жестким волосом, пнул тощую рыжую псину, которая крутилась возле бочек. Псина взвизгнула, но не сбежала. Голод оказался сильнее боли. Тогда мужичонка схватил с прилавка тесак, но увидев выдвинутый из ножен клинок, отшатнулся, заткнул тесак за пояс и примирительно поднял руки. Пары медяков хватило, чтобы он с выражением отвращения и поганого страха на изрытом оспой лице, пошарил по дну бочки и выудил полудохлую рыбину. Псина, вцепившись в неё, будто в самую сладкую кость, посмотрела на рыбака едва ли не с благоговением и поплелась прочь, пока другие не отняли её добычу. Стальная пахла не лучше, но звучала гораздо приятнее. Кузнецы трудились без сна и отдыха, с тех пор как Станнис заявил о своих правах на престол. Не успело тело Роберта остыть – со всех сторон налетели стервятники. С севера наступал Молодой Волк, из Хайгардена, заручившись поддержкой Тиреллов, выдвинулся весельчак Ренли. Ощущение грядущей битвы витало в воздухе вместе со звоном кующейся стали и запахом калёного железа. Красный замок отсюда в лучах заходящего солнца казался чёрным. Впереди мраморными боками сверкала септа Бейлора, где сложил голову последний десница. Если он был прав, то мальчишка занял железный трон незаконно. Стены Бейлора порозовели, будто покрылись кровью. Кровь на ступенях. Кровь, капающая с острия Льда. Убит собственным мечом в лапах палача. Кровь на губе красивой маленькой пташки. Руки в кольчужных перчатках невольно сжались в кулаки. Подмастерье кузнеца, вышедший, чтобы опорожнить лохань с мутной водой, трусливо сунулся обратно в конуру, так и не вылив помои. В подворотнях Угревого переулка было не лучше. Грязь чавкала под сапогами, крысы в человеческом обличье разбегались, едва завидев человека в доспехах. Особо отважные мужи бросали на него злые взгляды. Зима приближалась, а вместе с ней и голод. Только в семи преисподних знали, что покалечит Королевскую Гавань раньше – хлебный бунт или война. Крысы бывают свирепее иных рыцарей, если их желудки пусты. «Дом поцелуев» примостился под самым носом у Бейлора. Разница между шлюхами и септонами была не так уж велика, а здесь и вовсе сходила на нет. Те и другие служили золоту, исправно открывая рты. Ему пришлось пригнуться, чтобы не стукнуться о перекладину с приколоченной к ней табличкой, на которой облезлая краска изображала двух русалок, прилипших друг к другу губами. Он переступил порог, и хмельные голоса смолкли. Несколько матросов оставили чаши с кислым элем и попятились к выходу. Другие поспешили сгрести своих девок и разбежаться по тёмным углам. Он уселся за стойку и жестом подозвал хозяйку. В её маслянистых глазах плясали огоньки свечей. На вид ей было лет сорок, но фигура, хоть и обмякшая после многочисленных родов, ещё могла сойти за приятную. Некоторые из её дочерей, такие же смуглые и черноглазые, как дорнийка-мать, сейчас согревали постели рыбакам и матросам в комнатах наверху. Хозяйка поставила перед ним штоф красного с виноградников Солнечного Копья и добродушно хохотнула: – Опять ты распугал мне половину клиентов, Пёс! – Смех её походил на орлиный клёкот. – Видать, побежали молиться Деве там, где она скорее их услышит. – Он бросил на стол пухлый кошель с монетами. Хозяйка, заглянув в него, осталась довольна и спрятала кошель между грудями. – Ну, пусть себе молятся, только бы не приносили обетов целомудрия. – Кому, как не тебе известно, что септоны предпочитают своим обетам шлюх. – Тут твоя правда, воин, – раздался за его плечом звонкий голосок Рози. Легкая, как собственная тень, она скользнула ему на колени. Рози была самой юной и симпатичной в этом шалмане. Она уже давно расцвела, и налитые груди – белые, как молоко, покрытые веснушками, – оттягивали корсаж зелёного платья. Рози пахла сладким вином и корицей, но от её взгляда ему стало не по себе. Всякий раз Рози глядела с надеждой, влюблённо, и Сандор ощущал уколы вины. Если член отзывался на её ласки, то внутри не колыхалось ничто. Лучше бы она смотрела с ужасом и отвращением. Лучше бы он вырезал ей сердце, чем оставлять его разбитым вместе со своим семенем, стекающим по её ляжкам. Но он возвращался, снова и снова, словно желал наказать себя. Или ту, другую, с такими же, как у Рози, осенними волосами, занимавшую все его мысли. – Идём со мной. – Рози потянулась к его губам, но застыла под строгим взглядом хозяйки. Шлюхи никогда не целовались с клиентами, даже в «Доме поцелуев». Это было известно всем. – Дай хоть горло промочить, – Сандор рассмеялся и, пытаясь сгладить неловкость, припал к чаше, однако в бриджах уже стало тесно. Рози почувствовала это и заелозила на нём, заставляя вино течь мимо обожжённого уголка рта. Он допил, грохнул чашей о стол, спихнул Рози с колен и, прихватив штоф, потянул её наверх по скрипучей лестнице. Комната, в которой Рози принимала гостей, давно потеряла лоск. Говорили, что во времена, когда «Домом поцелуев» заправляли Геймон Белокурый и Сильвенна Сэнд, в бордель стекались самые влиятельные мужи Вестероса. Отсюда же под влиянием Сильвенны выходили законы, возмущавшие все Семь Королевств. Кормить бедняков в голодные годы! Если бы мальчишка-король услыхал подобное, советчик мигом лишился бы языка, а то и жизни. Бордель по-прежнему оставался в руках дорнийцев. Хозяйка приходилась Сильвенне дальней родственницей, но теперь на плаву её держали кошельки простых матросов и работяг. Сандора это устраивало. Доброе вино ещё водилось в погребе, девки были не хуже прочих, а Рози и вовсе хороша, но главное – сюда не совались его «братья». Они предпочитали бордели подороже, а шлюх почище, спуская своё золото и семя в домах удовольствий на Шёлковой улице. Он живо представил жабью рожу Бороса и гнилой оскал Меррина. Не далее, чем сегодня утром, тот опять «наказал» пташку ударом в живот по приказу своего короля. Сандор скрипнул зубами и, пожалуй, чересчур грубо стиснул ладошку Рози. Она, решив, что это игра, толкнула его на кровать с четырьмя резными столбиками. Доспехи угрожающе клацнули. Платье слетело со стройного тела Рози быстрее, чем Сандор сделал глоток вина. Он хмыкнул, мазнув взглядом по её отвердевшим соскам и рыжему пушку на лобке, отставил штоф на маленький колченогий столик вишневого дерева и позволил Рози возиться с его броней. – Зачем ты цепляешь на себя всё это железо, когда идёшь туда, где одежда не нужна вовсе? – наивно проворковала она, стягивая с него жёсткие перчатки. – Я королевский гвардеец, – смешок получился горьким. – Тогда где же твой белый плащ? Сандор возненавидел этот плащ с тех пор, как Джоффри оказал своему псу «великую честь». – В городе неспокойно, – только и сумел проговорить он. – Незачем лишний раз мозолить глаза этим тряпьём. Рози пробежала пальцами по клинку, забранному в ножны, и потянулась к поясу. Жест получился столь интимным, что член болезненно дёрнулся. Сандор перехватил её запястье и слегка прикусил кожу, расплачиваясь болью за боль. – Не трогай. Я сам. Она повиновалась и влажными глазами проследила, как он отстёгивает пояс и любовно укладывает на тростник рядом с кроватью. – Почему бы тебе просто не одеться в хламиду с капюшоном, чтобы никто тебя не узнал? – Думаешь, в Королевской Гавани много таких здоровенных чудищ, как я? – хохотнул Сандор. – Да и пташки Вариса наверняка уже нащебетали ему, куда ходит пить и кого трахает королевский пёс. Щёки Рози порозовели, точно наливные яблочки. Она смущалась совсем не как шлюха. Он снова увидел в зелёных глазах Рози синие, принадлежащие той, другой. Той, которая даже не выносила его вида. Он хлебнул ещё вина и откинулся на подушки, когда Рози наконец получила желаемое – его обнажённое тело. Она забралась верхом и принялась прокладывать поцелуями свой излюбленный путь: шея, ключицы, шрам от боевого топора на рёбрах слева, ещё один – подарок железных людей – на животе, бёдра с внутренней стороны... Сандор застонал. Горячий, мокрый рот принял в себя его член. Сандор толкнулся навстречу, и Рози сдавленно замычала. На глазах у неё выступили слёзы, но губы вокруг его плоти растянулись в подобии улыбки. Он положил руку ей на затылок. Рози отлично знала своё дело. По правде, она совсем не была похожа на ту, другую. Слишком простое, хоть и привлекательное лицо, жёсткие непослушные волосы. Но глядя, как двигается вверх-вниз рыжая макушка, Сандор мог ненадолго представить... Леди никогда не сделала бы подобного. Леди не ходят с порванными уголками рта. Да только вот внутри все одинаковые. Неважно, пронзаешь ты их стальным или кожаным копьём. Рози бесстыдно пыхтела. Она выпустила член с хлюпаньем, описала языком круг у самого кончика и повела влажную дорожку ниже, по всей длине, а после уселась на него. Девчонка уже была скользкой, как рыбёшка, и Сандора бросило в жар. Она хотела его. Даже если бы он не оставил ей ни медяка – ничего, кроме своего семени и подпорченной походки. Слова могли солгать. Слова – ветер. Но тело не обманет. У Рози был плоский живот без намёка на талию, узкие бёдра, длинные ноги и неожиданно большие груди. Они колыхались, будто студень, когда Рози подпрыгивала. Сандор положил на них руки – от этой тряски и выпитого вина кружилась голова – и потёр соски. Рози открыла блестящий рот и застонала так сладко, словно отдавалась любовнику. Она наклонилась и потянулась за поцелуем. Сандор почувствовал, как губы кривит судорога. Он взял Рози за плечи, почти нежно спихнул с себя и перевернулся, нависнув над ней. А после перевернул и её, поставив на четвереньки, чтобы взять сзади, точно кобель сучку. Он не хотел видеть лица, не хотел целовать её. Со спины, с разведёнными ногами и раскиданными по подушке рыжими кудрями, Рози могла сойти за ту, другую. Он хлебнул вина, не отрывая глаз от мокрой розовой щели. Рози захныкала и приподняла зад. Сандор толкнулся в неё. На лбу выступил винный пот. Намотав на кулак волосы, он привлёк Рози к себе, другой рукой перехватил под грудью, чуть прикусил шею, втянул мускусный запах кожи. Пять рывков, пять ударов сердца. Вино и наслаждение затуманили разум, прогнав все мысли. – Пташка... – прошептал Сандор и излился в Рози. Она без сил упала на истрёпанные, некогда красные шёлковые простыни, ничуть не стесняясь своей наготы, и снова уставилась во все глаза. – А кто это, Пташка? Раньше ты не называл меня так. – Она смотрела мечтательно, мутным от нежности взором. Сандор не привык, чтобы на него так смотрели. Он потянулся к наполовину опустевшему штофу. – А как я тебя называл? – От хмеля голос совсем охрип. – Девица, – хихикнула она. – Разве я похожа на пташку? Нет, совсем нет. – Я плачу тебе не за расспросы. Выражение её лица переменилось. Рози нахмурилась, губы предательски задрожали. – Ты мог бы... – она зажмурилась, призвав всю свою храбрость, и выдохнула: – Мог бы не платить. – И что же мне, взять тебя в жёны? – Он рассмеялся и в пару больших глотков опустошил штоф ещё на четверть. Если бы не обеты Королевской Гвардии, он и правда скорее женился бы на шлюхе, чем на девице знатного рода. Но Джоффри навсегда избавил его от необходимости выбирать. От необходимости знать наверняка, что та, другая, ни за что не примет его плащ и защиту. Рози простила ему грубость и прильнула к спине, голая, тёплая, влажная от пота, обвив веснушчатыми руками живот. – Ты совсем меня не боишься, так, девица? – Я привыкла к тебе. – Она погладила его щёку слева. – К тому же, с этой стороны ты красив, как рыцарь из песен. – Рози очертила скулу и челюсть. Слова ранили глубже, чем кинжал. В детстве, когда ожог перестал мучить его слишком сильно, Сандор часами сидел перед зеркалом и молился, надеясь, что шрам зарастёт новой кожей, пока отец не застал его за этим и не разбил стекло одним ударом. Это был жестокий, но необходимый урок, и Сандор стал замечать… Слуги косились. Дети тыкали пальцами. Он понял, на что обрёк его брат, – рыцарь из песен – и тогда же решил, что лучше внушать ужас, нежели отвращение. Увечье стало частью его брони. Точно наяву Сандор ощутил запах горящей плоти. Пальцы впились в ладони, оставляя красные борозды от ногтей. Рози, словно не замечая этого, лёгким поцелуем коснулась плеча. – Ты всегда был добр ко мне. Добр. Как к той рыжей собачонке, которая сдохнет в голодных муках, сожрав единственную брошенную ей рыбёшку. Ложная надежда – самое поганое чувство на свете. Сандор знал это. Видел, как разбиваются надежды той, другой, вместе с его собственными. Боги смотрели выщербленными глазами Бейлора. Боги опять насмехались над ним. Больше он не вернётся в «Дом поцелуев», больше не будет добр. Он швырнул Рози на кровать, точно тряпичную куклу, стиснул запястья, едва не сломав, и ворвался в податливое тело, как ворвался однажды в Королевскую Гавань – пьяный, разгорячённый ненавистью. В тот день он впервые убил человека. Струйка горячей крови скатилась между грудей, когда он прокусил тонкую кожицу на ключице. Рози взвизгнула и попыталась вырваться, но Сандор держал крепко. Он был на ней и в ней. С каждым толчком надежда в широко распахнутых зелёных глазах сменялась привычным страхом. Поначалу Рози кричала и металась, ещё не понимая, что происходит, но когда он велел ей заткнуться, обмякла и лишь жалобно поскуливала, как побитая сучка. Сандор кончил в пересохшее лоно и поднялся с постели, не сказав ни слова. По её личику беззвучно стекали слёзы, между ног – порозовевшее семя, на запястьях, талии и бёдрах наливались синяки. Рози свернулась калачиком, натянув одеяло до подбородка. Он оделся, повязал пояс и бросил на кровать несколько золотых драконов. Початый штоф вина остался на маленьком колченогом столике вишнёвого дерева. В дверях он услышал прощальное «Сандор…», но вышел, не оборачиваясь, лишь бы Рози не увидела его слёз. *** Он напился до бесчувствия в трактире, чтобы не осталось ничего, кроме пустоты, и вывалился в осеннюю ночь. Избавиться от вины, вес которой становился тяжелее с каждым днём, было не так-то просто, но Сандор привык. Вина защищала не хуже доспехов. А от вины помогало вино. Сейчас он был гол. Где-то в подворотне завыла собака. Возможно, та самая тощая рыжая сука, проклятая его жалостью. Он завыл в ответ и расхохотался: по ночам все псы серы. Септа Бейлора позади казалась зловеще-красной в свете факелов. Красный замок возвышался над городом угольно-чёрным чудовищем. Не разбирая дороги, Сандор поплёлся а разверстую пасть. Грязь чавкала под сапогами. Крысы давно разбежались по норам. Он мог бы вернуться незамеченным, прошмыгнув в потайной ход, но ноги понесли пьяное тело к главным воротам. Свадебный пир Тирека уже отгремел, и земля увлажнилась свежей кровью. Седьмое пекло, что здесь стряслось? Золотые плащи, охранявшие калитку, молча пропустили его. Искушение сделать крюк и пройти неподалёку от покоев той, другой, которая никогда не любила его, было велико. Теперь уж Рози не станет вздыхать по нему, а может, и ни по кому больше. Сандор оказал девчонке милость, которой сам был лишён. Вдалеке послышался шум. Кони, доспехи, гневные крики. Но в ушах стоял скулёж Рози и последнее горькое «Сандор» – в нём уже не было надежды, лишь невысказанный вопрос «За что?». Когда-нибудь она поймёт. А нет, так ему плевать. Что сказала бы та, другая, узнай она, как жестоко Сандор обошёлся с бедной девицей? Пташка и без того боялась смотреть ему в лицо, а однажды и вовсе заплакала. Как истинная леди она старалась быть учтивой и обходительной, но глаза выдавали её. Одна прятала ужас и отвращение за красивыми словечками, вторая ценила его выше золота, которым он покупал её тело. Сандор оттолкнул обеих. Пьяный сон без сновидений до самого рассвета – вот, что ему было нужно. Завтра мальчишка-король придумает новый способ поиздеваться над своей невестой, а его верный пёс оденется в броню и будет смотреть, не в силах помочь. Что Джоффри сотворит с ней на брачном ложе, когда придёт время? То же, что Сандор сотворил с Рози? Он свернул в коридор, ведущий прямиком к Белой башне. Лучше не думать об этом. Чего доброго протрезвеет и не сможет провалиться в забытье. Сандор нетвёрдой походкой прошёл под аркой и чудом успел остановиться, когда в него врезалась девчонка. Он ухватил её за запястья, не дав свалиться с лестницы, и на краткий миг поймал взволнованный взгляд. Её щеки пылали, а причёска на южный манер растрепалась, обрамив прекрасное лицо прядями червонного золота. Седьмое пекло! – С этих ступенек долго падать, пташечка. Хочешь убить нас обоих? – Что ж, может, он это заслужил. – Я верно угадал?