Пепел на губах

Они едва успели свернуть в узкий переход, когда за спиной раздались шаги. Драко среагировал первым — рывок, рука на её губах, спиной к холодному камню. Сердце у него колотилось, как безумное. У неё — тоже. Он дышал ей в лицо. Так близко, что она чувствовала запах сигареты, мятной жвачки и чего-то совсем его — резкого, острого, как клинок. Пальцы прижимали её к стене. Она не оттолкнула. Шаги стихли. Никто не вошёл. Только их дыхание оставалось — неровное, с перерывами, как музыка на старой пластинке. Он убрал руку. Она посмотрела в глаза. И увидела, что в них — не только страх. Он поцеловал её резко. Почти яростно. Губы царапнули, языком он вошёл, как в запретную территорию, и ей понравилось, насколько это было дико. Без права на объяснения. Без слов. Только их тела. Их голод. Она обвила его шею, прижалась, как будто искала спасения, и сама же отдавала себя огню. — Слишком легко тебя свести с ума, Грейнджер. — Замолчи, — простонала она. — Ты хуже любого зелья, — сказал он, не глядя. — Ты — как яд, — прошептала она. — Но я всё равно возвращаюсь. Он затянулся. И выдохнул дым — прямо в её волосы. Она даже не моргнула. А потом он поцеловал её. Нагло. Бесстыдно. Как будто хотел стереть границы — между факультетами, войной, будущим, тем, кем они должны были быть. *** С тех пор — только ночами. Только там, где не было света. Теплица. Подвал. Кладовка в Совятне. Один раз — в пустом классе Защиты от тёмных искусств, на парте, покрытой пылью и чужими письменами. Он приходил с сигаретой. Всегда. — Убери, — шептала она, едва успевая запереть дверь. — Поздно, — отвечал он, выпуская дым ей в волосы. — Ты уже хочешь меня. Это было правдой. Она ненавидела запах табака. Кроме как на нём. Он курил лениво, как вызов. Иногда — прямо в процессе, сидя на полу, пока она, раскрасневшаяся, сползала с него, всё ещё дрожа. Тогда он затягивался, смотрел на неё и говорил: — Ты хуже любого зелья. Я теряю контроль. Она смеялась, прикусив нижнюю губу. А потом оседала на него снова. Голодно. До боли в бёдрах. *** Иногда она чувствовала, как он смотрит. Из-за книг. Из-за плеча. Из-за собственной головы, уткнувшейся в пергамент. Она не поднимала глаз. Но знала. Он там. И от этого становилось теплее. И... влажнее. Он изучал её — не пошло, не хищно. А как археолог — слой за слоем, взглядом по линии подбородка, по изгибу запястья, по тому, как она закусывает перо, читая формулу. Она знала, что он улавливает всё. Даже то, как у неё под кофтой соски откликаются на его взгляд. Даже то, как она сжимает колени, если его дыхание становится слышно рядом. Иногда он писал ей на краешке свитка: Скажи, что придёшь сегодня. Я не выдержу иначе. И она складывала бумажку — не глядя. Потому что знала: вечером он будет ей поклоняться. *** Иногда он был резким. Злым. Царапал её, оставлял следы. Иногда — удивительно мягким, почти нежным, водил губами по внутренней стороне её колена, шепча что-то, чего она не могла разобрать. — Мы не должны… — начала как-то. Он остановился между её ног. Поднял взгляд. Серый. Колючий. — Прекрати. Мы уже. Давно. Он вошёл в неё медленно, как будто напоминал: каждый миллиметр — это осознанный выбор. И Гермиона выбирала снова и снова — его. Это тело. Этот взгляд. Эту горечь на губах после его сигареты. Однажды они дошли до безумия. Прямо в библиотеке. Она сидела, листая книгу, он подошёл сзади, и в следующую минуту её юбка была задрана, а пальцы — там, где их быть не должно. Она не издала ни звука. Только прижала губы к странице, пока он шептал ей в ухо: — Ты такая хорошая ученица, Грейнджер. Но ты промокла от одного слова. Знаешь, какого? Она кивнула. — Моя. Они не были влюблены. Они были одержимы. Он знал каждый изгиб её тела. Она — каждый нерв у него на шее, который дрожал от её укусов. Они были вместе, как будто это спасение. Или гибель. Или единственное, что оставалось. В одну из ночей она спросила: — А если нас поймают? Он выпустил дым в потолок. — Тогда я поцелую тебя на глазах у всех. — И? — Пусть знают, что мне плевать. — А мне не плевать, — прошептала она, прижимаясь к нему. — Мне страшно. Он притянул её за волосы. — Тогда бойся. Но не уходи. И она не уходила. Ночь за ночью. Пепел на губах. Дракон и девочка, которая знала, как горит знание — и тело. *** Она вошла в Выручай-комнату, дрожа. Волосы были мокрыми, тёмные пряди прилипли к шее, а на свитере проступили пятна дождя. Он уже ждал. Всегда приходил первым. Всегда смотрел так, как будто за её спиной скрывается весь смысл жизни. И сейчас — тоже. Драко не подошёл сразу. Он смотрел. Просто смотрел. На то, как она скидывает мокрую мантию. На то, как ткань её свитера прилипает к коже, обрисовывая соски. Острые. Пронзительные. Холод заставил их напрячься, но он видел в этом не только физику. Это было почти... искусство. Как будто её тело отзывалось на его взгляд. Он шагнул ближе. Гермиона не отводила глаз. Между ними — воздух, наполненный всем, что они не могут говорить вслух. Он поднял руку, коснулся плеча. Медленно, с трепетом, будто это было что-то хрупкое, невозможное. Его губы — на её коже. Однажды. Второй. Не спеша. Не потому, что не хотел больше. А потому что почитал. Она выдохнула. Тихо. И этот звук был для него чем-то священным. Он ощущал, как её тепло начинает пробиваться сквозь холод, и это тепло — его заслуга. — Ты мокрая, — сказал он хрипло. — А ты всегда так говоришь, когда я прихожу. Он усмехнулся. Губами по шее. По ключице. Снова — к плечу. — Мне кажется, я тебя не заслуживаю, — прошептал он, упираясь лбом в её кожу. — Ты не должен меня заслуживать. Ты должен быть. *** Они едва успели свернуть в узкий переход, когда за спиной раздались шаги. Драко среагировал первым — рывок, рука на её губах, спиной к холодному камню. Сердце у него колотилось, как безумное. У неё — тоже. Он дышал ей в лицо. Так близко, что она чувствовала запах сигареты, мятной жвачки и чего-то совсем его — резкого, острого, как клинок. Пальцы прижимали её к стене. Она не оттолкнула. Шаги стихли. Никто не вошёл. Только их дыхание оставалось — неровное, с перерывами, как музыка на старой пластинке. Он убрал руку. Она посмотрела в глаза. И увидела, что в них — не только страх. Он поцеловал её резко. Почти яростно.  Она обвила его шею, прижалась, как будто искала спасения, и сама же отдавала себя огню. *** Он целовал её ступни. Медленно. Пальцы. Лодыжки. Колени. Как будто хотел запомнить всё. Записать на языке. Она лежала, опершись на локти, приподнятая, дышащая часто, с растрёпанными волосами, а он — стоял на коленях. Смотрел вверх. Смотрел так, будто не верил, что она настоящая. — Ты не понимаешь, — прошептал он, — я бы молился тебе, если бы ты была богиней. — А если я обычная? — её голос дрожал. — Тогда ты ещё страшнее. Потому что тебя можно потерять. И он поцеловал её бедро. А потом ещё выше. Его пальцы ласкали, но не спешили — он изучал, вдыхал, трепетал от каждого вздоха. Как будто она — храм. А он — последний грешник, который получил прощение только потому, что слишком сильно хотел быть прощённым. Когда он вошёл — это было не стремление. Это было признание. Каждый толчок — как я здесь. Я твой. Ты — центр всего моего мира. Она плакала, когда он накрыл её собой. Не от боли. От того, что никто, никто никогда не смотрел на неё так. *** Это случилось в Тайной комнате, где они спрятались на одну ночь — последнюю, как будто знали. Он был груб. Бессилен. Падал на неё, как буря. Целовал до синяков. Грыз губы, будто хотел оставить след. Остановить время. — Я не могу уйти, если ты смотришь на меня так. — Он дрожал. Впервые. Он. Драко Малфой. — Не смотри, — прошептал. — Пожалуйста. А она смотрела. Гладя его спину, пока он был внутри. Шепча его имя, пока он ломался в ней, теряя лицо, гордость, всё. И в какой-то момент он заплакал. Молча. Сухо. Только плечи вздрагивали. А она поцеловала ему лоб. — Всё будет, — солгала. — Всё будет. И он, впервые в жизни, не ответил. Не усмехнулся. Не огрызнулся. Просто прижался лбом к её груди. И остался. На одну ночь. После той ночи она проснулась от тишины. Настоящей, той, в которой нет даже дыхания рядом. Пальцы скользнули по простыне — пусто. Холодно. Запаха сигарет не было. Даже табак — предатель. Только её кожа всё ещё помнила. Его руки. Вес его тела. Его язык — на ключице, под грудью, между бёдер. Как будто он писал на ней заклинания, которые никто больше не сможет прочитать. Она села. Ткнула носом в подушку. Да, вот он. Лёгкий шлейф дыма. И бергамота. Его волосы пахли так. Её волосы теперь тоже. На столике лежала его рубашка. Он всегда уходил в рубашке. А сегодня — оставил. Гермиона сжала ткань в кулаке. Ткнулась в неё лбом. Не плакала. Нет. Она не была из тех. Просто сердце глухо ударилось об грудную клетку, как птица об стекло. Он ушёл. А она осталась — с воспоминанием, которое не сотрёшь ни водой, ни временем.