О ненависти и ошибках

Юра Брагин — человек, глубоко недовольный своей жизнью. Ну или же обычный подросток, у которого бушуют гормоны и юношеский максимализм. Но жизнь его тоже знатно потрепала в его-то шестнадцать лет. Вся школа разразилась хохотом, когда стало известно, что среди них есть чуть-чуть отличающийся от них человек. А если кратко, то слухи о гомосексуальности Юры разлетелись по школе с рекордной скоростью. После одного пьяного поцелуя на вечеринке вся школа только и говорила о том, что Брагин голубой, заднеприводный и пидорас. Это если самую малую часть его кличек перечислять, которыми его наделили в первые дни после новости. И если с выкриками в спину Юра еще мог смириться, то вот с физическими истязаниями свыкнуться не получалось. Праздник был, когда Юру зажимали только после школы в первом дворе по пути к дому, а не били его еще и между уроками в школьном туалете. Ненависть и бесконечное чувство несправедливости постоянно переполняло Брагина, но поделать с этим он ничего не мог, хоть и сначала пытался. Юра хоть и высокий, но вот особой мышечной массой не отличался от обидчиков, которые могли похвастаться своими спортивными достижениями. И эта ненависть распространялась не только на задир, но и на самого себя. Он ненавидел свое тело, свою личность и просто факт своего существования. Он не выбирал ориентацию, не выбирал любить мужчин, а не прекрасных дам. Он ничего из этого не выбирал, но почему-то все считали, что Юра просто решил отличиться от всех остальных. Брагин ненавидел себя, а бесконечные издевательства и насилие лишь доказывали, что Юра – ошибка. Что он не должен был в принципе появляться, а эти страдания лишь месть за его рождение. Месть самому Юре, чтобы знал, что он ничтожество, которое не достойно хорошего отношения и любви. Он не достоин руки помощи, не достоин уважения и не достоин жизни, которую ему зачем-то дали. Брагин знает, понимает, что всё это он заслужил сам, но не понимает чем. Он лишь знает, что он – ошибка, а ошибки нужно исправлять, удалять, чтобы эти самые ошибки не портили жизнь другим. Юра пытался покончить жизнь самоубийством. Мысли о суициде посещали брагинскую голову лет так с тринадцати, когда его впервые избили в школьном туалете. Тогда его впервые били головой об кафель и пинали ногами, крича что-то обидное. Он толком и не слышал, что это были за фразы, потому что бесконечная обида заполонила разум, а в ушах давно уже звенело от многочисленных ударов. Это была первая точка невозврата. Ровно с того момента Юра засыпал и просыпался с мыслями о том, что этот день должен стать последним. Счётчик попыток давно перевалил за почётные пять раз. Брагину не повезло в жизни, но повезло с удачей и иммунитетом. Горсти выпитых таблеток давали о себе знать, когда Юра склонялся над унитазом и выблевывал свою личность в канализацию, хватаясь бледными длинными пальцами за ободок. Попытки повешания заканчивались разбитыми коленями, потому что люстры не выдерживали долговязой фигуры и падали вместе с Юрой. В окно он не пытался выходить, потому что слишком боялся высоты, и это было единственное, что он не пробовал в своем марафоне самоубийств. Резкое желание жить появлялось каждый раз, когда острое лезвие вновь прорезало кожу до самой вены, и Юра бежал за помощью, лишь бы его спасли. Это было что-то из инстинкта самосохранения, потому что в остальное время жизнь была лишь испытанием и бесконечной чередой мучений. И после всех этих попыток самым лучшим другом Брагина стало острое лезвие под чехлом старенького и разбитого «Самсунга». Отныне запястья были навсегда перемотаны бинтами и скрывались под длинными рукавами рубашек и кофт. Теперь он не пытался найти спасение, не пытался выбраться из пучины страданий. Теперь он закапывал себя еще больше, напоминая себе, что Юра — ошибка, которую нужно истребить. Он медленно уничтожал себя снаружи, так как внутри уже не представлял из себя ничего, кроме как мешок из кожи и органов. Юра — больше не личность, он просто сгусток ненависти и злобы на мир, на людей, на самого себя. Когда лезвие касалось бледной кожи, становилось легче. Когда лезвие оставляло рваные следы, вся ненависть собиралась в одну кучу и направлялась лишь на Юру, оставляя его наедине с этой самой ненавистью. Он не пытался привлечь к себе внимание порезами, он пытался наказать себя за рождение, за то, что он не такой, как все остальные. Порезами он напоминал себе, что такие не должны рождаться. Такие должны быть отправлены в утиль с пометкой «Бракованный», но точно не ходить по одной земле с нормальными людьми. Избиения — способ показать Юре, что он не человек, а просто мишень для издевательств. Селфхарм — способ показать, что Юра это понимает. Понимает, что он не представляет из себя ничего кроме как фантома, который появляется, когда нужно выплеснуть на кого-то злобу или ненависть. Когда алая кровь стекала по запястьям Брагина, все становилось неважно. Весь мир сжимался лишь до крохотной ванной комнаты, где на полу сидел Юра и в истерике оставлял на коже все новые порезы. Он резал рвано, не пытаясь отслеживать глубину порезов, потому что было совершенно не до этого. Резал поверх старых порезов, которые не успели до конца зажить и все еще неприятно саднили. Резал до того момента, пока на запястье не оставалось свободного места, ну или не начинало темнеть в глазах. Когда истерика заканчивалась, почти вся ванная была залита брагинской кровью и отчаянием, которое выливалось вместе с ней. У Юры не было надежды, у него было только отчаяние. Это все, что осталось у него из чувств, не считая бесконечной ненависти ко всему. А потом Юра, полностью напитанный отчаяньем и с сигаретой в зубах, приходил к Мише. Миша Шибанов — самый солнечный человек в окружении Юры. Только он давал последнюю причину оставаться здесь, а не увеличивать количество попыток. Он самый близкий друг Юрки, который всегда мог поддержать и помочь обработать раны от лезвия, когда у Брагина на это не хватало сил. Он гладил по вьющимся волосам, пока Юра рыдал у него на коленях. Он нежно целовал в лоб, когда Юра приходил совсем разбитый после очередного акта издевательств. Он заставлял поверить Юру в то, что бывают еще на свете эмоции кроме ненависти и злобы. Юру Миша любил всем своим подростковым сердцем. Любил его разбитым, любил с редкой улыбкой, любил с окровавленными руками и с опухшим после избиений лицом. Миша любил любить Юру. И любовь эта была настолько светлой, насколько он только мог полюбить. Он хотел стать Юркиным островком безопасности, куда можно придти и регенерироваться. Он хотел стать тем человеком, к которому можно придти по любому поводу. Он хотел целовать Юрины трясущиеся плечи, хотел гладить его шрамы и стирать большими пальцами слёзы с впалых щёк. Миша просто хотел Юру во всех смыслах. Хотел и любил.