перелом копчика

i.

на исходе июля телемах влюбляется — неожиданно и нелепо. сезон дождей только набирает обороты, к сентябрю будет лить стеной, но уже теперь их большая компания, разбросанная по всему городу, прячется в свои съемные, подпольные бары и фотолаборатории в чердачных помещениях. телемаху грех жаловаться — прекрасная мансарда у самой реки, магазин на цокольном этаже, — но новое обстоятельство делает всё чуть сложнее. лёжа с закинутыми на стену ногами, телемах пытается понять, в какой момент его угораздило. третьего числа, когда они впервые встретились на домашней дискотеке очередного друга друга, и телемах кожей чувствовал на себе чужой взгляд и шёпот, спрашивающий, откуда здесь варвары? или шестого, когда смотрели закат с крыши на окраине города, пили химозные газировки и рубились в уно до самой ночи — когда он впервые улыбнулся телемаху, а телемах испугался, что его проглотят с потрохами? или двенадцатого, когда на пустой парковке универмага он курил и рассказывал про свою сестру, смотря в глаза так, что было ясно — только телемах всё поймёт? или пару дней назад, когда он как обычно оттолкнул, а в ответ захотелось прижаться ближе, запечатать яблочный дым в комнате и что-то ему сказать. что-то такое, что точно всё изменит. глупо и нелепо, как перелом копчика после падения на лестнице. специально останавливаешься, чтобы ровно встать на ступеньку — и всё равно падаешь. не понимаешь, в какой момент становится больно, просто смех сменяется круглыми от ужаса глазами, удушьем, чёрными мошками вместо света. перелом копчика. телемахова влюблённость. за окном пищит предупреждением строительный кран, немножко сбивая мысли в сторону: телемах задирает голову, пытаясь что-то увидеть. на итаке, его голом синем острове, такого нет. звуков, кроме блеска моря и крика чаек, на итаке нет. он даже не замечал стройку все эти недели: так часто ночевал у новообретенных подруг и странных знакомых, в чужих машинах, в соседних городах. заходил полить умирающие бегонии (ни у него, ни у афины растения никогда не приживались, но она никак не хочет принять этот факт) и бежал на чужие лекции, выставки, завтраки, где его почему-то точно ждали. свой среди чужих. мальчик-щенок. ещё несколько десятков минут он бессмысленно блуждает по мыслям, следя за тенью от крана на потолке; затем кран замолкает, в комнате резко темнеет, и приходится встать. закрыть окно, от которого на бёдрах мурашки рассыпным строем. поставить чайник, чтобы — в семь вечера — впервые за день поесть. телемах замирает с чайным пакетиком в руке — такой же чай был на столе, когда они смотрели футбол в пустом баре на окраине ночи. никто его не пил, а теперь телемах будет — но один, в совсем другом месте, в совсем другое время. выкинуло на обочину. некому даже звонить — никто не ответит.

ii.

дождь заканчивается через сутки. телемах узнаёт об этом по телефону, но дождь — последнее, что его волнует, потому что звонит он. телемаху кажется, что собственное имя похоже на ягнёнка, а его — на волка, и что это очень правильно, но очень больно. перелом копчика, кривой спичечный домик. — не хочешь к нам? его голос даже через трубку отдаёт табаком и хронической хрипотцой. кедровые орешки, пихта, колючий вязаный шарф. мысли телемаха — набор букв. слишком долгое молчание. — куда? он посмеивается. — ко мне, — календарь с далматинцем на стене делает хуже, в теле разливается слабость, покалывает левую руку. ко мне, аргус. пёс. ко мне, телемах. — мы будем смотреть «малену». это вроде твоя тема. — моя тема? — италия, не? по стене вверх, как в лава-лампе, тянется желток уличного такси. — не, — выдыхает телемах, посмеиваясь зеркалом, а на том конце трубки вдруг серьезничают, и просят: расскажешь. и когда через пять часов разыгрывается гром в компенсацию неслучившегося дождя, антиной ловит телемаха за ладонь, протянувшуюся за чипсами, и пока все смеются над мальчишкой, крадущим бельё на отражении прожектора, подмигивает вспышкой камеры и не_отпускает. остаётся першением в горле, стянутостью барабанных перепонок. весь фильм как под водой. кто-то достаёт косяк и пытается раскурить прямо в комнате, поэтому антиной срочно сгоняет всех на лестничную клетку, теряет их за дверью и не прощается — знает, что увидится завтра или послезавтра или через неделю, но обязательно увидится. телемах смотрит за ним краем глаза, пока рассказывает девчонке из соседнего квартала, что в греции никто не ест оливки с ветки, потому что они вяжут хуже хурмы. антиной, закончив с разгоном гостей, повисает в дверях, облокотившись на наличники, и смотрит на них. его взгляд — раскалённое клеймо, сложно не почувствовать. — как по-гречески «пошёл на хуй»? — ной! — девушка запускает в него пластиковый стаканчик, а он смеётся, падая на пол рядом с креслами. она закатывает глаза, не глядя на телемаха говорит, — лучше скажи, как будет «я тебя люблю». — γαμώ σου, — отвечает телемах, — я тебя трахну. σ'αγαπώ, — забывшись, смотрит антиною в глаза. и он улыбается.

iii.

афина не хочет знать, но ей приходится — как-никак, сын её друга. её друг. — то есть я должна сказать твоему отцу, что ты переспал с каким-то парнем старше тебя на десять лет? во время летних каникул? телемах дёргается. — я вообще не хочу, чтобы ты об этом говорила отцу! — затем, — на пять. это хорошая разница. — хорошая, когда вам обоим по сорок, а не когда тебе двадцать два, а ему двадцать семь. слышишь, телемах? два-дцать два… — афина! — сорок лет как афина! она поджимает тонкие губы, смотрит перед собой и сводит брови — и телемах, замолчав, разглядывает её профиль, её сжатые на руле пальцы, отпечаток пудры в уголке глаза; а затем прыскает, начинает смеяться. — тридцать шесть, — говорит он, — тридцать шесть, а не сорок. у тебя проблемы какие-то со счётом. и от его смеха она заражается тоже. пытается держаться, но телемах сползает по сиденью вниз, смотря на неё сквозь пальцы, закрывающие лицо, от его смеха дрожит брелок на зеркале заднего вида, и она невольно кривит губы, прикусывает их, чтобы не смеяться, а потом отворачивается к двери. и улыбается.