Ловушка теней

1820 год. Петербург. Жар свечей. Шорох платьев и топот туфель. Бал у Голицыных. Александра Сергеевна не в первый раз гостья огромного дома. До этого, в салоне княгини, она впервые прочитала свои стихотворения, впервые получила громкое одобрение публики и неудивительно косые взгляды от людей более консервативных. Поэтесса не обращала на них внимания: самомнение было превыше очевидных и очередных упреков, которыми Пушкина пресытилась ещё будучи лицеисткой. Странно-вольная, манерно-неприличная для женщины, она бросалась в глаза многим. Но Пушкина не боялась взглядов. Она не стеснялась стать причиной раздражений и изумлений на лицах. Бенкендорф стоял в одном из углов зала, вдалеке от чиновников, в парадном и до жути вылизанном мундире. Он, держа фужер в руке, пробежался взглядом по залу, будто пытался кого-то уловить. Карие глаза цеплялись то за зефирно-нежные рукава девичьих платьев, то за головы с аккуратно собранными волосами, то за фраки и мундиры. Всё не то: в толпе он желал увидеть ту самую Пушкину, на которую ему успел несколько раз пожаловаться император Александр I. Флигель-адъютант придумал несколько прозвищ для бунтарки.

«Ссыльная», — мелькнуло в голове военного, когда он медленно осушал фужер шампанского.

Александру Христофоровичу льстило, что государь поручил ему наблюдать за юной поэтессой. Мысли, которые она несет — опасные, настроенные против привычного уклада. Недавно Пушкина посмела зачитать несколько эпиграмм, написанных на важных лиц: Аракчеева и самого императора. Власть не могла не обратить внимания на такой необычный феномен. Пушкина кружилась в танце с Пущиным. Девушка держалась за своих лицейских друзей — быть с незнакомцами ей наскучило. Музыка звучала нежными волнами, обвевая танцующие пары.       — Что скажешь о своей последней работе, Александра? — тихо спросил юноша, прищуривая серые глаза. Одна рука лежала на спине подруги, защищая от случайного падения. Поэтесса хмыкнула, на мгновение бросив взгляд куда-то вдаль. В воздухе мешался запах масел, цветов и духоты.       — Какой, Иван?       — Как ее там… «Руслан и Лариса»? Пушкина прыснула смехом.       — Ваня, — пролепетала девушка, — не уподобляйся Данзасу! Запомни: «Руслан и Людмила»! Она повторила название еще раз перед тем, как мелодия стала тише.       — Скоро будет дописана, а потом, надеюсь, опубликована, — дополнила Пушкина. Выдохнув, поэтесса убрала ладони от Пущина и прошла с ним до свободных стульев, намереваясь передохнуть. Данзас, удивительно не горевший желанием танцевать, поджидал друзей. До этого он был занят разговорами.       — Ах, Константин, ты не представляешь, как выматывают подобные танцы, — с придыханием пробормотала девушка, взяв с маленького столика бокал с шампанским. — Жаль, что не танцуешь! Ты же офицер!       — Александра, — начал Данзас, кладя девушке ладонь на плечо. — Тебе следует быть осторожнее сегодня. Пущин, насторожившись, бросил взгляд на Константина. Пушкина, кивнув для вида, попивала алкоголь.       — На бал были приглашены люди, приближенные к императору. Поаккуратнее с высказываниями, — молодой человек бросил взгляд в толпу. — Вроде как присутствует даже сам флигель-адъютант.       — Бенкендорф? — спросил Пущин, нахмурившись.

Александр Христофорович прищурился, смотря на то, как друзья Пушкиной окружили её. Соглядатай ухмыльнулся, а затем направился к распорядителю бала.

      — Он самый, — ответил Данзас с осторожной ухмылкой.       — Да чего мне этот, — Пушкина хмыкнула, качнув головой, — Бен-кен… Как его там?       — Бенкендорф.       — Получит от меня эпиграмму, — со смехом парировала девушка. — Знаешь, как бы я! Кто не рискует, тот не пьёт…       — Саш, лучше не рискуй, — встрял Пущин. Посмеявшись, друзья завели отвлеченную беседу. Вскоре время перед следующим танцем стало кончаться. Девушка уже хотела достать карне: Приглашать второй раз подряд Пущина — неприлично. Пушкина заметила, что в ее сторону шел высокий мужчина в темной форме с одним скромным крестом. Она не замечала его все это время. Неужели он все это время был на балу? Или опоздал?       — Извольте пригласить Вас на танец, барышня Александра, — спокойный голос, прозвучавший рядом с Пушкиной, заставил ее невольно вздрогнуть. Девушка подняла взгляд. А какой сейчас должен быть?.. Мазурка? Время остановилось, а сердце Александры Сергеевной замерло. Опьяненная шампанским, она мельком глянула на Пущина. Тот хотел что-то сказать, но губы не дрогнули. Она помнила, что в списках указала точно не незнакомца. Секундное размышление показалось поэтессе вечным. Ошибка? Подмена? Дерзость!.. Она, заглянув в карие глаза напротив, вложила руку. Ладонь дрогнула в смятении.       — Вы мне представитесь? А то не слишком прилично выходит, — подметила фальшиво-уверенным тоном поэтесса. Мужчина кивнул.       — Да. Извините, что не сразу. Граф Шиллинг-Фон-Канштадт. На лице Данзаса читалось недоумение, смешанное с пассивным гневом: он догадывался, кто это мог быть. Офицер хотел одернуть девушку, но сдержался — он видел Бенкендорфа однажды, и то случайно, поэтому сомнения притупили желание предупредить. Когда Пушкина освободила место, а музыка заиграла громче, Константин и Иван переглянулись. На Александре Христофоровиче не было привычной ему парадной формы: незнающий бы и не понял.       — …Потеряли Сашу? — задал вопрос Пущин.       — Теперь все зависит только от неё, — опечаленно цокнул Данзас.       — А ты чего молчал? Пригласил бы, пока он не подошел, — раздраженно шепнул на ухо Иван. — Теперь она с каким-то Кронштадтом танцует!       — Все, полно, хватит, — отрезал Константин, явно смятенный своим поступком. Пары вышли в центр зала. Александр Христофорович вел поэтессу за собой. Каждый шаг был удивительно отточенным, а касания рук аккуратными и надежными. Пушкину пробила дрожь: почему-то она не желала смотреть партнеру по танцам в глаза. Стук каблуков и музыка снова запомнили помещение, создавая пьянящую гармонию. — Александра Сергеевна, — учтиво обратился Шиллинг-Фон-Канштадт, когда встал на одно колено, — вам очень идет это платье. Оно подчеркивает красоту ваших серых глаз.

      Шаг первый: расположить к себе.

      

Пушкина невольно отозвалась на комплимент, подняв голову. Они снова стояли рядом. Ткань голубого платья с пышными рукавами струилась практически до пола, невольно обнажая носочки светлых начищенных туфель. Губы Александры растянулись в легкой, еле заметной улыбке. Чистая формальность или смущение? Музыка, подвижная и одновременно сдержанная, помогала выйти из лап повисшей неловкости, подогреть желание к разговору. Шиллинг-Фон-Канштадт вел в танце, заставляя девушку только подчиняться и сливаться с ритмом его движений.       — Благодарю. Вы великолепно танцуете, — любезничала поэтесса сдержанным тоном. — Долго учились? — спросила она с ноткой интереса.       — О, — с смешком призадумался мужчина, — танец — основа для светского человека. Вы точно это знаете.       — Знаю. Почему Вы пригласили меня танцевать мазурку?

Шаг два: быть учтивым.

Он наклонился немного ближе, держа рамки приличия. Золотые сережки-капельки девушки качнулись вместе с темными кудрями.       — Я хочу познакомиться с Вами, Александра Сергеевна. Весь Петербург стоит на ушах, обсуждая Ваше творчество. Я не хотел бы остаться в стороне. Слова лились медом похвалы для юного творца. Пушкина еле сдержала густой румянец на щеках. Они сели за свободные стулья, когда возник шанс на передышку. Девушка устало выдохнула.       — Чем могу услужить? — спросил Шиллинг-Фон-Канштадт с располагающей улыбкой. — Принести воды?       — Не откажусь. Когда мужчина подал стакан воды Пушкиной, та быстро выпила содержимое, облегченно вздыхая. Александр сел рядом, держась прямо, будто проглотил штык.       — Для меня большая честь говорить с Вами.       — Благодарю. Что Вам интересно узнать?       — В Ваших работах мелькают абсолютно новые идеи, которые еще не видели страницы журналов. Откуда Вы их черпаете? В голосе собеседника звучала теплая приветливость.              — Из всего: улиц Петербурга, моментов жизни, бедности и шика, которые я замечала с самых юных лет. Иногда они приходят как холодный порыв ветра в зной. Мужчина слушал внимательно, улавливая каждую крупицу слов, невольные изменения на лице юной дворянки. Сейчас она открыта и даже легка — кажется, доверяет.       — О как, Александра. Вы лепите важное из частичек обыкновенного. Это похвально. Не каждому такое по силам.       — Благодарю.       — Учитывая то, что Вы женщина, — Александр Христофорович хмыкнул, — это делает Вас еще интереснее.       — Неужели? — с горделивостью ухмыльнулась Пушкина.       — Да. А что Вы читаете, чем увлекаетесь? Не поверю, что такая особа, как Вы, обладает всего одной страстью в жизни.       — Конечно нет! Мне очень нравится Байрон! Его идеи… В карих глазах Бенкендорфа мелькнули искорки.       — О, какие? — переспросил он, подталкивая к более подробному ответу.       — Свобода, сочувствие, борьба. Трех слов было достаточно, чтобы в голове соглядатая вырисовался примерный портрет. С ней будет тяжело.       — Знаете, нельзя быть счастливым, когда все общество несчастливо, когда культура… — хотела она закончить, но тут же замолчала. Повисло недолгое молчание. Бенкендорф не отрывал от нее взгляда, желая обнажить все секреты. Если не в первую, то в последующие встречи.

Шаг три: провокации.

       — …Александра, как думаете, что не хватает нашему государству? Сердце девушки ёкнуло. Пушкина невольно закусила губу, сдерживая свой невольный от шампанского язык.       — А Вы не думаете, что это опасный вопрос, уважаемый Шиллинг-Фон-Канштадт? — поэтесса с натягом выговорила фамилию, чуть не запнувшись на последнем слове.       — Не совсем. Вы барышня молодая, яркая, и, что думаю, увлекаетесь чем-то модным, раз разрешаете себе мыслить чуточку вольнее остальных.       — Тут толпа, я бы не хотела —       — Тогда пройдемте на балкон, — мужчина подал руку поэтессе, приглашая ее вступить в уединенную беседу. Пушкина согласилась. Они прошли на свободный балкон. Духота и сжатость пространства сменилось ночной свободой, пронзившей приятным вздохом легкие. Зябкий холодок заставил поэтессу затрепетать.       — Продолжим разговор? — спросил более тихо, даже ласково Шиллинг-Фон-Канштадт. Интимность ночи точно должна была сыграть на руку. Бенкендорф ждал признаний о мыслях.       — Да. Повторите вопрос, пожалуйста, — Пушкина положила ладонь на балюстраду, сжимая белой перчаткой остывший мрамор. Прохладно, но тема разговора — полная противоположность. Собеседник пробуждал в ней худшие мысли и идеи, за которые можно было бы спокойно поплатиться каторгой или ссылкой в Соловецкий монастырь.       — Что не хватает нашему государству?       — Свободы, — кратко ответила поэтесса.       — И все? — в голосе, кажется, звучало разочарование.       — Свободы для искусства и мысли. Цензура ломает фундамент культуры. Мужчина скромно улыбнулся. Ответ тронул его. Так-то лучше.       — А мы похожи, Александра, — с его губ это прозвучало страшной иронией, быстро обернутой в нежную искренность.       — В чем?       — Внутренней силой. Вы свободно говорите со мной, делясь мыслями. Я же принимаю их и соглашаюсь. Вы не боитесь нести новое в массы. Это достойно восхищения.       — О, ну полно-полно, — Александра прикрыла смущение на лице ладонью. Бенкендорф самодовольно улыбнулся. Они молча смотрели друг на друга, наслаждаясь тишиной и музыкой, игравшей будто в отдаленном от них мире.       — И Вы, Александра даже не боитесь колоть словами власть, не так ли? Поэтесса напряглась, сжав бортик балкона сильнее.       — Было!       — Я слышал, что однажды Вы создали эпиграмму на самого императора. Отчего же?       — Думаю, что причины могут быть известны из моих мыслей и взглядов на жизнь. Она вспомнила строки из относительно недавней работы, прошептав их почти неслышно:

Увижу ль, о друзья! народ неугнетенный

И рабство, падшее по манию царя,

И над отечеством свободы просвещенной

Взойдет ли наконец прекрасная заря?

Слова растворились в ночном воздухе.       — Смело, удивительно смело, Александра. Не окажете ли мне честь услышать строчки из Вашей эпиграммы?

Шаг 4: вызов.

Предложение застало врасплох. Шиллинг-Фон-Канштадт наклонился ближе к своей собеседнице, прожигая карими глазами ее нежное лицо. Внутренне раззадоренный ответами, он был готов начать давить на больные точки. Александра сделала шаг, встав вплотную к мужчине. Неприлично. Кажется, она почуяла опасность. Осознала, кто был с ней на самом деле. Взяв «графа» за подбородок, Пушкина быстро поцеловала его. Александр Христофорович почувствовал дрожь рук: боится. Пожелала вогнать в ступор, отвлечь. У неё получилось. Или просто он дал ей шанс не говорить? Он знал, что это их не последняя встреча. Когда Бенкендорф осознал, что сделала Александра, та уже скрылась в толпе, покинув балкон. С ней будет тяжело. Флигель-адъютант довольно ухмыльнулся, проведя большим пальцем по влажным губам.