Когда умираешь

Когда умираешь, наверное, самое ужасное вовсе не ощущение, что смерть полосует, пронзает насквозь тебя богомолами, а осознание: она уже здесь, подрезала сухожилия, напрочь замкнула все системы, не сбежать. Фортуна играет с Ви в русскую рулетку. Вот только по своим правилам, совершенно нечестно. Первый выстрел – алая-алая кровь, мечты, на деле глупые и безнадежные, и отяжелевшее тело близкого человека на руках. Пустота вместо внутренних органов, неоновых огней и грязных красок мира. Второй – трусливая, предательская пуля, застрявшая в черепе, уничтожившая нейронные связи, нещадно выдравшая целые куски души. Бесславная кончина. Надгробие – груды мусора и искорёженный металл. Болезненный вздох новой-старой жизни. Третий – прямой билет к Реджине на исследование киберпсихоза. Следом путь только в колумбарий сознаний. Особый, неизученный вид шизофренического психоза, выжигающий мозг во всех смыслах. Молчание друзей, полное отчаяния и безнадёги. В отражении их глаз – живой труп. Четвертый – кричаще яркие следы отказывающих органов на ладонях, мерцающие голубизной, пронзающие виски пожирающей болью помехи. Безумные заигрывания с богами: с земными, из плоти и крови, и, конечно же, из самых дорогих и качественных имплантов, с лицемерными улыбками и словами на устах; с теми незримыми, бестелесными, что тянут свои серые, гниющие руки из другой линии реальности, когда пули свистят над головой и враги дышат в затылок. Слова, отдающие мятежным духом и застарелой болью. Их поток нескончаем, и Ви единственный слушатель. С каждым днём они ей всё больше близки. Пятый – новые связи наспех латают всё расширяющиеся дыры в сердце, а оно, глупое, уставшее, трепыхается на последнем издыхании, норовит окончить нечестную борьбу. Неожиданные, но до безумия нужные слова поддержки и принятия, крепкие плечи, на которые всегда позволено опереться. Непролитые слезы из-за давящего тепла в груди, страха всё вновь собственным же руками разрушить. Кромсающие грудь представления о будущем, не совсем уж долгом и счастливом, но точно наступившем. Душевные разговоры под занавесом ночи и сигаретный дым в волосах. «Ви, я спасу тебя», – прокуренный голос, неожиданно ставший до нельзя родным и привычным, символ надежды. Шестой – долгожданный финал, только вот с привкусом крови и едкой горечи. Неутешительные прогнозы и сдержанные обещания. Спасение дорогой ценой: из Ви душу вырывают, без остатка, одним мощным движением. От пустоты теперь не скрыться, не сбежать. Заполняет собой всё, заменяет клетки, ткани. Седьмой... Да какого хуя?! Ладно, ты, сука-судьба, зарядила в барабан вместо одного патрона все шесть! Ладно, пусть слишком уж тянула между выстрелами, никак не наигравшись! Но какого хуя ты притащила с собой не шестизарядный револьвер?! Решила бы всё разом, превратив голову в кровавый абстракционизм, лишив имени и лица! Так чего тянуть?! Неужели не найдётся более занятной зверушки для твоих извращенных, садистских игр?! Ви слышит лишь смех из разбитого кулаком зеркала напротив, видит хищный оскал с окрашенными кровью зубами. Кружится в не имеющим такта и ритма танце по своей новенькой, дорогой квартире с бокалом в руках, по грязному, настопиздевшему городу мечты с арсеналом в багажнике, и давно не ищет ответов ни у кого, кроме себя. Опыт говорит: когда умираешь, наверное, самое ужасное, – в конце всего, после изматывающей мясорубки и прочего дерьма закрыть глаза в принятии и неожиданно вновь их открыть, лицом к лицу сталкиваясь с последствиями собственных решений. Вернуться с той стороны без внушительной части себя. Без души, пустым сосудом, который жизненно необходимо быстрее хоть чем-то заполнить, лишь бы не задохнуться, захлебнуться от собственной неполноценности. Теперь по утрам бодрит вовсе не кофе, а ненавистная текила с мешаниной разноцветных таблеток. По вечерам же время для душевных разговоров с собственным отражением в поиске ответов, пропитых, горящих мятежом глаз. Ви скупает множество пластинок одних и тех же альбомов, заполняет ими стеллажи в новой квартире, отделкой стен которой служат одиночество и тоска. Проигрыватель не замолкает ни на секунду – уже привычка засыпать лишь под выжженные на подкорке сознания строчки. Да и у самой в один момент вместо громких, эмоциональных слов остаются лишь тоскливые рифмы. Коллекция гитар, не «пластиковых хуёвин, на которых любой слабает», а «настоящий вещей» – заслуга Керри. Он ни осуждает, ни задаёт вопросы, лишь понимающе молчит и по просьбе учит играть «достойную музыку». Каждодневные кошмары – падение в бесконечную пустоту, медленный распад на нули и единицы, исчезновение без следа. Беззвучный крик и ломающая рёбра боль гонит с кровати. Гитара – единственно возможный способ убедиться в своём существовании, содрать с себя липкие прикосновения страха. Ночь царапает лицо сотнею неоновых огней и загрязнённым воздухом оседает в лёгких. Терраса холодит босые стопы. Ви встречает рассвет лёгким мотивом и онемением пальцев, а после сидит ещё пару минут, едва дыша, в ожидании разгромной критики. В итоге на кухню ведёт очередное разочарование. Символика «Самурая» знаменует собой каждый шаг, и куртка с оскаленным лицо – вторая кожа. Мир окрашен в коричневатые тона авиаторов, неспособен узреть потухший взгляд. Жетоны с Мексиканской войны – гноящиеся, некротические ожоги на груди. Когда смерть мягко целует кожу, нашёптывает приятности, Ви цепляется за них, до боли сжимает в ладони. А в голове – одни и те же разговоры, живые образы. Даже если ноги не держат, даже если во всём происходящем, блядь, нет ни единого ебучего смысла, Ви поднимается, пусть на руках новые ожоги и гной. Сложнейшие заказы – привилегия легенды или самоистязание? Игра без правил на острие ножа? Почёт и кругленькая сумма на счёт – пустое. Смысл в ином: лучше умереть величайшей легендой, что неоднократно свершала невозможное, но последнее задание её всё же добило, чем угасшей ещё при жизни звездой, чьи мозги с её же подачи уродливым, зловонным цветком украсили стены. Джеки и Джонни иного не примут. Задания с излишне высоким риском обнулиться, а после «Пистис София» вновь открывает свои перекошенные, скрипящие двери. Облезшие стены там роднее и уютнее иных. Помутнённое сознание, сигаретный дым взымается к покрытому трещинами и плесенью потолку – взгляд не открывается от неработающего, покрытого паутиной вентилятора со сломанной лопастью. Смысла больше, чем где-либо ещё. Пусть сосуд заполняется, отзывается переливчатым звуком, этого недостаточно. И никогда не станет. Сосуд не просто пуст, ненадёжно склеен из осколков, и трещины крошатся. Жить для Ви – попытка приложить пластырь к открытому перелому. Куски мяса кровавой тряпкой висят рядом с торчащей костью, опухшие ткани чернеют, гноятся, боль ослепляет, испепеляет весь мир вокруг. Спасение – дело более удачливых, но не тех, кто стоит следующим в очереди на расстрел. И всё же, когда умираешь, наверное, самое ужасное – каждый день просыпаться и ходить неприкаянным призраком, нося чужой мясной доспех. Знать, что быть собой – значит, быть кем-то ещё.