Мира и Матвей

      То, что у маминой просьбы помочь с лепкой вареников был свой скрытый мотив, Мира поняла поздно — когда её руки были уже по локоть в муке, а она сама наполняла тесто картофельной начинкой, и отступать было некуда. А началось всё с невинной болтовни о соседях, которая незаметно для Миры перескочила на Матвея и его дела в университете, а следом:       — Ты бы познакомила его с кем-то.       — Что? — Ложка зависла над миской с начинкой. — С кем?       Мама вскинула брови, отчего на её лбу гармошкой собрались морщины, и одарила Миру взглядом, так хорошо знакомым ей с детства. В нём читалось явственное послание: «Ну что за глупые вопросы? Не придуривайся. Всё ты поняла».       — С кем-то из твоих подруг, — терпеливо пояснила мама, не прерывая работы. С ювелирной точностью она продолжала залепливать края теста. Затем готовый вареник отправился на присыпанную мукой доску, а его место в руках занял новый кружок раскатанного теста. — Нормальных подруг, я имею в виду, а не… Ну, ты поняла.       — Как ты себе это представляешь?       — Что, мне тебе объяснять? Пригласи в гости либо сходите куда-нибудь погулять, в клуб тот же хотя бы. Словом, поспособствуй знакомству, а там уже как пойдёт.       — Я не буду устраивать ему личную жизнь, — отрезала Мира. — И с чего ты взяла, что это ему нужно?       — Как это не нужно? Молодой парень, двадцать два года, разве это нормально всё время одному быть? У него девушка, первая и единственная, ещё в школе была, а после никого.       «Мне никто кроме тебя…»       Мира судорожно вздохнула и опустила глаза, сдавливая тесто сильнее, чем того требовалось. Его пьяное признание всплывало в воспоминаниях с изматывающей частотой, ни на йоту не собираясь тускнеть.       — А ты не допускаешь, — через время сказала она, стараясь звучать рассудительно и ровно, — что у него никого нет не потому, что он не может кого-то себе найти, а потому что просто не хочет этого? И тогда все эти «знакомства» ни к чему не приведут. Он красивый, умный, добрый, заботливый… — она запнулась, но тут же продолжила: — Думаешь, в его окружении недостаточно девушек, которые могут его оценить? Если он не обратил ни на кого внимания, значит, сейчас ему это просто не нужно.       — И почему же это?       — Откуда я знаю? Может, ещё не встретил ту единственную, — не сдержав горького сарказма, усмехнулась Мира.       — Да что с вами не так? — Мама бросила ложку в почти пустую миску от картофельного пюре.       — С нами? — переспросила Мира, чувствуя, как сердце забилось быстрее. — А я здесь при чём?       — Что-то я не заметила, чтобы ты была в серьёзных отношениях. Чтобы ты вообще искала какие-то отношения. Шастаешь только непонятно где и с кем как будто тебе больше ничего от жизни не надо.       — Как будто ты сама в молодости не развлекалась никогда.       — Почему же? Я ходила на свидания, влюблялась, как и все девушки моего возраста. Но ты ведь этого не делаешь, занимаешься непонятно чем.       Вареник, который Мира лепила в этот момент, получился кривым уродцем, такой не поставишь в ряд со своими идеальными собратьями. Смяв тесто в кулаке, она швырнула его в ведро.       — Ты чего продукты переводишь! — тут же возмутилась мама.       — Ну прости, что мы какие-то не такие получились, — пропустив её слова мимо ушей, язвительно сказала Мира.       Обида бурлила и пузырилась где-то в горле, но к ней примешивалось и нечто другое — поднявшееся из глубины души тихое отчаяние. Господи, мама видит только верхушку и уже не может с ней примириться. А если бы она узнала, как всё на самом деле…       — Вечно ты так! Я с тобой говорить пытаюсь, а ты встаёшь в обиженную позу.       — Ну если постоянные обвинения ты называешь попыткой разговора.       В прихожей послышались шаги и голоса — вернулись папа с Матвеем, и они обе умолкли. С недовольно поджатыми губами мама отделила часть вареников, а остальные поставила в морозильную камеру.       — Нарежь лук, — хмуро дала она последнее указание.       Через минуту в кухню заглянул папа.       — Мы дома, — весело сообщил он и, переведя взгляд с Миры на маму, поинтересовался: — А что у вас тут за туча грозовая собралась?       — Руки идите мойте, через пятнадцать минут будем ужинать, — отмахнулась мама, снимая фартук.       За ужином тучи немного рассеялись. Мама с папой оживлённо беседовали, к их разговору подключался и Матвей. Мира же по большей части молчала, надеясь, что на её угрюмое настроение никто не обратит внимания. Как бы не так. Когда мама отошла к холодильнику за сметаной, Матвей наклонился и шепотом спросил:       — Что случилось?       — Мама, — одними губами ответила она, для верности покачав головой.       Он сочувственно улыбнулся.       Мира опустила взгляд в свою тарелку, чувствуя, как сердце заходится в ускоренном ритме. Ну вот, опять с ней это происходит. За ужином они сидели рядом, и она старалась не коснуться, не задеть его даже случайным образом. Если же их руки непреднамеренно сталкивались, она вздрагивала и смущённо замирала, молясь про себя, чтобы её реакции никто не заметил.       С той ночи всё пошло наперекосяк. Нет, худшие её ожидания не сбылись. Мира всерьёз опасалась, что Матвей закроется, отгородится от неё, как делал это раньше, когда чувствовал за собой вину. Тогда все усилия, которые они положили на восстановление отношений, пошли бы прахом. Но к её удивлению, он и не думал отдаляться, при этом он стал осторожней и внимательней к ней, к малейшим переменам её настроения. Казалось, он присматривался и наблюдал. Но зачем?       После ужина Мира осталась мыть посуду — была её очередь. Матвей, вместо того чтобы уйти к себе, взялся помогать убирать со стола. Лучше бы он этого не делал. В одиночестве она бы чувствовала себя спокойней, с ним же она с некоторых пор покой теряла напрочь. Вот он рассказывал ей о причудах своего научрука, и история эта, кажется, была забавной. Мира старалась отвечать непринуждённо, но чем больше старалась, тем наигранней и фальшивей звучал её голос.       Матвей принимал у неё из рук чистую посуду, вытирал сухим полотенцем и ставил на подставку. Рядом с ним работа шла из рук вон плохо. Несколько раз Мира даже роняла скользкие тарелки в раковину, те падали с укоризненным звоном, а её нервозность только возрастала. Внезапно закатанный до локтя широкий рукав её свитера расправился и сполз, края его тут же намокли. Матвей аккуратным и лёгким жестом поправил его, а Мире пришлось призвать всю свою выдержку, чтобы не дёрнуться от секундного прикосновения к коже его тёплых пальцев. И всё же напряжение, копившееся в ней весь вечер, достигло пика. Поставив недомытую чашку в раковину, она повернулась к Матвею.       — Мы говорили с мамой до вашего прихода. Она попросила меня познакомить тебя с кем-то из моих подруг.       — Познакомить? — пару секунд он словно осмысливал её слова, а затем у него вырвался раздражённый вздох. Он цокнул и устало потёр лоб, прикрывая глаза. — Я ведь говорил уже ей оставить это.       — Ну это же мама, ты её знаешь, — пожала плечами Мира, и, словно этого было ей мало, повторила: — Так что, познакомить?       Матвей застыл с полотенцем и тарелкой в руках. Лёгкое недоумение в глазах сменилось настороженным вниманием, словно он пытался понять, что действительно она имеет в виду.       Мира уже пожалела, что вообще затронула эту тему. Ну кто тянул её за язык? Нельзя задавать вопросы, ответы на которые не готова услышать. А Матвей наконец, покачав головой, спокойно произнёс:       — Нет необходимости. — И, как ни в чём не бывало, переменил тему: — Мне Богдан одолжил диск с «Пиратами Карибского моря», хочешь сейчас посмотрим?       Ей осталось только кивнуть в ответ, возвращаясь к посуде.

***

      Пекарня после закрытия нравилась Мире больше всего. Двери запирались на ключ, свет в зале приглушался, и можно было спокойно заканчивать дела, не отвлекаясь на посторонние задачи. Папа арендовал это помещение в конце девяностых, и не прогадал — место было проходным, поток клиентов с раннего утра и до вечера практически не иссякал. Но был в этом один минус: под конец дня она успевала возненавидеть звон колокольчика открывающейся двери. И это она ещё не работала здесь на постоянной основе, а только время от времени подменяла не вышедших на смену продавцов.       Сегодня, впрочем, работать Мире не приходилось. Она сидела за столиком, пила остывший капучино и ждала, когда Матвей освободится. Пока он был занят тем, что объяснял новенькой девушке-кассирше, в чём она накосячила, и показывал, как свести цифры по смене.       Мира не вслушивалась в детали разговора, её внимание концентрировалось на другом: интонациях, взглядах, жестах. Матвей общался в своей привычной вежливой и дружелюбной манере, а вот девушка внушала лёгкое беспокойство. Нетрудно было заметить, что он ей нравится, даже очень. Чисто по-женски Мира её понимала: на стоящего за стойкой Матвея, в его светло-голубой рубашке и с закатанными до локтей рукавами, сложно было подолгу смотреть, не испытывая уколов странной царапающей нутро тоски.       Но всё же этой девчонке стоило бы поменьше на него пялиться. Как назло, внешне она была вполне себе симпатичной, на девятку по двенадцатибалльной шкале. Успокаивал лишь факт, что скромницы её типажа не способны на активные действия. Они будут только застенчиво улыбаться, бросать несмелые взгляды, но ни за что не решатся сделать первый шаг.       Мира отвернулась к окну, за которым начинал накрапывать дождь. В ней поднималась волна глухого раздражения на саму себя. Пора бы уже прекратить заниматься этим. Какой толк быть сторожевым псом, который не смеет ни зарычать, ни прогнать чужаков с участка?       Что же, по крайней мере она не следит за ним специально. А ситуации, подобные этой… ей просто нужно быть готовой ко всему. Чтобы новость о том, что у него кто-то появился, не застала её врасплох.       — Послушай, мы тут с друзьями на следующих выходных собираемся на концерт «Океан Эльзы», и у меня есть лишний билет… Ты не хотел бы пойти?       А это ещё что за номер? Мира метнула взгляд обратно на пару за стойкой. Похоже, она недооценила девчонку.       — Спасибо за приглашение, Маш, но у меня не получится, — Матвей мягко и чуть извиняюще улыбнулся ей.       — Жаль, ну ладно тогда, — дёрнула плечом Маша, опуская глаза. — Что же…       — Кстати, ты можешь идти, я сам всё закрою.       — Хорошо. До завтра.       Мира проводила её взглядом, закусив губу, чтобы скрыть удовлетворённую усмешку.       Заметив, что Матвей направляется к ней, она одним глотком допила остатки капучино и вскочила на ноги, задев столешницу. За спиной прощально звякнул колокольчик.       — Извини, что так долго.       — Да ничего, до начала сеанса ещё есть время.       — Да, есть. — Матвей взглянул на свои часы. — Кстати, ты не голодна? Можем зайти перекусить где-то.       — Было бы неплохо. — Она поставила свою сумку на стол и принялась сосредоточенно копаться в ней, лишь бы не смотреть на него.       Чёрт, да что это с ней опять? Почему она так теряется? Ничего же не происходит, они ведут совершенно обычный диалог. И всё-таки кое-что изменилось. Что-то, чему Мира не могла дать определения, что-то на уровне энергетики между ними. Как будто сам воздух вокруг становился наэлектризованным и дрожал от напряжения. Когда Матвей смотрел на неё вот так, внутри всё переворачивалось, и всё сложнее становилось играть такую сестру, которой ей следовало быть рядом с ним.       — Там дождь? — услышала Мира и снова подняла глаза. — Я возьму зонт в подсобке.       — Не нужно, там пешком десять минут от силы.       — Вот именно — пешком, а ты даже без капюшона, — резонно возразил Матвей. — Я сейчас.       Спустя минуту он вернулся уже с зонтом в руках. В его движениях не было ни намёка на усталость, будто бы это не он отработал только что девять часов кряду. А ещё он смотрел теперь только на неё и говорил только с ней, и это было так приятно, что Мира выбросила из головы и кассиршу, и ревность, терзавшую её совсем недавно.       Они вышли на улицу под холодный и колкий мартовский дождь. Заперев двери и включив сигнализацию, Матвей подошёл к Мире и раскрыл над её головой зонт. Она взялась за рукоять, чуть выше его ладони, и они неторопливо зашагали вперёд, болтая о мелочах.

***

      Возможно, она помешалась, но между актёрами, отыгрывающими на экране брата и сестру, чувствовалась вовсе не семейная химия. Это ощущение преследовало её с самого первого их совместного кадра и так вплоть до конца фильма. Изредка Мира кидала осторожные взгляды на сидящих рядом на диване Марину и её парня, но те как будто ничего странного не замечали, обменивались комментариями и делали ставки на то, кого следующим прирежет маньяк. Нет, с фильмом, похоже, всё нормально, это с головой у неё не в порядке, и она воспринимает происходящее в кадре сквозь свою искривлённую призму. И всё-таки, хорошо, что Матвей не смог прийти. С ним рядом смотреть этот фильм было бы ещё более неловко.       Наконец на экране пошли титры, и она сбросила короткое СМС: «Закончился. Собираюсь домой». Почти сразу ей пришёл ответ: «Ок, через 15 мин буду». Мира задержалась взглядом на этих пяти словах, отчего-то перечитывая их по кругу, пока не спохватилась, услышав Маринин голос, и не отложила телефон в сторону.       — Скажите, сцена с плавящимся домом классной вышла?       — И абсолютно нереалистичной, — тут же добавил сидящий справа от неё Артём. — Такой дом из воска невозможно построить. Он развалился бы под своим весом ещё в первый солнечный день.       Марина цокнула языком от досады:       — Боже, да какая разница? Это условность фильма. Всем на это плевать, и только ты нудишь. Зато, — сделала она внушительную паузу, — сцена с Пэрис Хилтон в красном белье у тебя никаких претензий не вызвала.       — Она действительно была хорошо поставлена, — серьёзным тоном ответил Артём. — Одна из немногих сцен, ради которой стоило смотреть… Ай! — воскликнул он, получив удар в плечо. — Мир, ну ты хоть поддержи меня.       — Да, она секси.       — Вот видишь, не я один так считаю. И вообще это средненький по всем параметрам слэшер.       — Скажи спасибо, что я не «Горбатую гору» выбрала для просмотра. Что бы ты тогда запел?       — А что, можно и её. Я без предрассудков.       — Да? Что же, тогда я знаю, какой фильм будем смотреть следующим. Устроим романтический ужин: вино, свечи и страстная любовь двух геев на фоне. Интересно, как долго ты продержишься, — веселилась Марина.       — Пока не заплачет? — вклинилась Мира.       — Заплачет?       — А что? — она пожала плечами, глядя на их озадаченные лица. — Я лично прорыдала последние двадцать минут фильма.       Марина смерила её недоверчиво-скептичным взглядом, а затем повернулась к Артёму:       — Тём, не верь ей. Это бесчувственная особа. Она не плакала даже на «Дневнике памяти». Своими циничными комментариями просто испортила весь просмотр.       — Ну прости, что у меня не вызывают сочувствия надуманные любовные драмы в стиле: «Ах, злая маменька спрятала письма от моего любимого, и теперь я так несчастна. Но это всё ничего, я встретила другого, мы влюбились и уже собирались пожениться, пока мне не стукнуло внезапно в голову, что у меня есть незакрытый гештальт с тем первым, с которым мы были знакомы аж целых три месяца. Я конечно же поехала к нему, мы красиво покатались по озеру, хорошо потрахались, и я поняла, что он любовь всей моей жиз…» эй!       Мира подскочила на ноги, уворачиваясь от летящей в её сторону подушки.       — Ты специально всё так опошляешь! — Марина вскочила следом, вытянув из-под спины Артёма вторую подушку и целясь её в Миру. — Я же говорила, что с ней смотреть мелодрамы ещё хуже, чем с тобой. Ты хотя бы просто на них засыпаешь. — Она бросила на него испепеляющий взгляд, на что Артём с виноватым видом выставил перед собой ладони. — И вообще-то разница в социальном статусе — это серьёзное препятствие. Особенно в те времена!       — Только пока они малолетки, за которых всё решают родители.       Мира со смехом ушла в сторону от второй запущенной в неё подушки. Забывшись, она неосторожно наступила на правую ногу и поморщилась, от ощутимо стрельнувшей в ней боли.       — А я люблю романтичные истории о любви с красивой картинкой. — Марина упёрла руки в боки и упрямо вскинула подбородок. — И в них нет ничего плохого.       — Я и не говорила, что это плохо. Я даже понимаю, почему они нравятся. Людям нужна красивая сказочка про любовь с каким-нибудь препятствием, чтобы можно было всплакнуть, но не слишком серьёзным, чтобы в конце концов всё разрешилось, и жили они долго и счастливо и умерли в один день.       — Лучше уж такой хэппи-энд, чем бесконечные страдания, растянутые на два часа экранного времени, которые ещё и заканчиваются ничем.       Несколько секунд Мира молча смотрела на подругу, а потом опустилась на стул, потирая ноющую лодыжку.       — Может, ты и права. — Спорить дальше и вообще продолжать тему ей вдруг расхотелось. Она оттянула горловину водолазки, которая удавкой стала сдавливать шею, и огляделась в поисках настенных часов. Прошли ли уже заявленные пятнадцать минут или нет?       Звякнул мобильный, оповещая об очередном входящем СМС, и Мира снова поднялась на ноги.       — Ладно, ребят, спасибо за вечер, но мне пора домой.       — Постой, уже поздно, — встрепенулась Марина. — Мы тебя проводим.       — Не нужно. Мы с Матвеем договорились, он меня встретит.       Они встретились у подъезда и неспеша двинулись в сторону дома. Был тихий, по-мартовски прохладный вечер. Уже давно зажглись фонари, и повсюду светились окна панельных многоэтажек тёплым оранжевым светом.       Не успели они отойти далеко, как Матвей внезапно спросил:       — А почему ты идёшь так? Хромаешь.       — А, это ерунда, — отмахнулась Мира. — На волейболе сегодня неудачно прыгнула и, кажется, потянула связки.       — Давай я помогу. Обопрись об меня.       Она не успела ни отказать, ни согласиться, ни как-либо отреагировать на его предложение, как Матвей взял её руку и перекинул себе через плечо. Мира только втянула в себя воздух и замерла, когда он обнял её за талию, притягивая к себе.       — Да я в порядке, — слабо проговорила она, позволяя себя вести.       — Так меньше нагрузки на ногу, — просто сказал он.       «Что ты делаешь?» — гремел у неё в висках немой вопрос, который она, конечно, не решилась задать.       И правда, что? Помогает, это же очевидно. И объяснимо, в некоторой мере. Но когда в последний раз он позволял себе вот так, без колебаний, настолько сократить дистанцию. Мысли в голове путались и едва ли могли сплестись во что-то связное, а Матвей, меж тем, интересовался, как она провела вечер и какой фильм они смотрели.       В этот раз Мира была неважным собеседником. Она отвечала то слишком быстро, то слишком долго искала слова, всеми силами старалась скрыть своё напряжение, и была уверена, что при этом сдаёт себя с потрохами. Матвей не замечал или тактично сделал вид, что не замечает её мучений. Делился впечатлениями о прочитанном им романе Станислава Лема «Солярис». Мира любила слушать его комментарии о книгах, даже бралась после читать, если тема казалась ей интересной. Однако сейчас она с трудом улавливала суть рассказа о каком-то разумном океане на далекой планете, с которым человечество безуспешно пыталось вступить в контакт. Воображение отказывалось рисовать вымышленные миры, потому что было напрочь парализовано ладонью на её талии.       Путь до дома, казавшийся ей бесконечным, как-то неожиданно быстро подошел к концу. В каких-то двадцати метрах от их подъезда дорогу им преградила большая лужа. Она занимала весь тротуар и проезжую часть, пройти её можно было только по узкой полосе бордюра. Очевидно, что сделать это можно было только поодиночке. Матвей, казалось, думал о том же, застыв у края лужи. На миг он опустил ресницы, словно решая что-то, а затем наклонился и подхватил Миру на руки.       — Матвей, что ты делаешь?! — воскликнула она, обеими руками хватаясь за его шею, когда её ноги взмыли в воздух.       — По-другому здесь не пройти.       — Да, но…       — Не бойся, я тебя не уроню, — коротко усмехнулся он и как бы в подтверждение своих слов крепче прижал её к себе.       Всё, что смогла сделать Мира, это инстинктивно оглянуться по сторонам, но тёмный двор был безлюден и тих. Она дрожала и старалась не смотреть ему в лицо, уверенная, что её дрожь он должен сейчас отчётливо чувствовать.       Лужа была уже позади, но он не спешил её отпускать, а Мира не нашла в себе ни сил, ни желания напомнить ему об этом. Она отчётливо ощущала каждый его шаг и то, как в паническом страхе лупит о рёбра её собственное сердце. Будет чудо, если она сможет удержаться на ногах, когда он отпустит её.       Матвей поднялся на крыльцо их подъезда и только потом осторожно, словно нехотя, поставил Миру на ноги. Она тут же, нуждаясь в опоре, схватилась за его плечо, а он не отступил. Так они и остались стоять в непозволительной близости друг от друга. В ушах шумело, голова кружилась, как после карусели, а тело сковала болезненная слабость, словно оно не принадлежало Мире до конца, и доверять ему пока не следовало. Всё реально? Или она спит?       — Я… меня ещё никогда не носили на руках, — слова вырвались, минуя все внутренние фильтры, и только когда они прозвучали, Мира поняла, что не стоило этого говорить.       — Я тоже никогда раньше не носил девушку на руках.       Её словно поместили в оболочку из застывшего воска — ни пошевелиться, ни вздохнуть. Реальность казалась зыбкой, ненадёжной, но рука Матвея, которой он всё ещё придерживал её за локоть, слегка дрожала. Эта деталь удерживала от признания своего сумасшествия.       Хлопнули подъездные двери, какой-то сосед прошел мимо шатающейся походкой, даже не взглянув на них. От резкого звука Мира вздрогнула и словно очнулась от транса. Она задержала рукой дверь и первой проскользнула в темноту подъезда, не дожидаясь, пока Матвей снова предложит ей помощь.